Контент удален!

4. Брак по расчёту (побочная история «а что, если бы» — при жизни прежней четы великих герцогов)

Шесть лет.

Стаж игры в дочки-матери — три месяца.

Педжин, которому по складу игры не подходили сверстники-мальчишки и который потому играл в основном среди Эйприл и её ровесниц, наконец решился.

Сегодня был случай.

Оттого что впервые за долгое время играть было не с кем, кроме Эйприл, а значит, надо было уговорить только Эйприл. Впрочем, и обычно все решения в дочках-матерях принимала Эйприл.

Педжин с самым решительным лицом за все шесть лет своей жизни сказал:

— Эйприл, мне надо тебе сказать.

— Что?

— Можно я сегодня не буду щенком? Нет, не буду.

Когда Педжин сказал это, изображая громкий вздох, Эйприл сдвинула брови и спросила:

— Ты не будешь играть в дочки-матери?

От этих слов у мальчика округлились глаза, и он быстро замотал головой:

— Не-е-ет. Я не хочу быть щенком. Ведь говорить нельзя.

— А тебе щенок больше всего идёт.

— И всё-таки… сегодня мы играем вдвоём, и, если я не смогу говорить, будет неинтересно.

— М-м, это верно.

Эйприл тоже с самым решительным лицом в своей жизни задумалась, а потом всё же решилась, направилась к шкафу и сказала:

— Тогда будь тоже гостьей. Гостьей, что пришла ко мне на приём.

Тогда Педжин, сверкая большими красивыми глазами, спросил:

— Правда? Мне тоже можно быть человеком?

— Только сегодня. Что наденешь?

Выбор одежды был невелик. Прежде всего, платья все были одинаковые.

— М-м… вот это.

Платье там или нет — уже за одно то, что он не будет щенком, было хорошо. Ведь хотя бы говорить можно!

И вот, надев платье, что выбрала Эйприл, они начали играть, но это продлилось недолго. За свою короткую шестилетнюю жизнь он и правда впервые получил столько внимания.

— О, ой! Все сюда! Поглядите-ка на молодого господина Педжина!

— Батюшки, красота какая.

Взрослые звали взрослых, те звали ещё взрослых, чтобы поглядеть на Педжина.

Педжин знал, что он красив, но чтобы это до такой степени его утомляло — такое было впервые.

— Я вообще-то играю…

— Ещё одну картинку нарисуем — и играй. Всего одну!

— Эх.

В итоге поиграть так и не вышло, и весь день пришлось развлекать несчастных взрослых, что выпрашивали умилительных зрелищ.

Еле вырвавшись, Педжин от усталости повалился на диван.

— Хочу быть некрасивым.

На ворчание Педжина Эйприл покосилась на мальчика и сказала:

— А мне красивое нравится.

— Правда?..

— Да.

Тогда Педжин перекатился на полоборота, лёг на кровать на живот, подпёр подбородок обеими руками и спросил Эйприл:

— И я красивый?

Тогда и Эйприл вслед за Педжином подпёрла подбородок и спросила:

— Зачем спрашивать очевидное?

— Просто так.

Раз так, быть красивым, кажется, и неплохо?

Так думал Педжин и после того дня ещё несколько раз безупречно исполнял в дочках-матерях важнейшую роль «дамы, что пришла в гости в сад Эйприл».

* * *

— Быть такого не может. Быть не может! Быть такого не может, говорю!

— Речь ведь не о том, что надо прямо сейчас…

— И потом не хочу!

Педжин говорил всё громче и в конце концов впервые за тринадцать целых восемь десятых года жизни накричал на родителей:

— Как я могу жениться на Эйприл Рунос!

Тогда мать Педжина, великая герцогиня Диеус, вздохнула и сказала:

— Ну… а что же делать? Ребёнок ведь не растёт. Как выдать такую пигалицу за Миллера?

— А я почему на этой пигалице женюсь?

— Оттого что ты такая же пигали…

Великая герцогиня, что от усталости выпалила это, ахнула и зажала себе рот рукой. Но уже как следует разъярённый Педжин сказал:

— Я ещё вырасту!

И без того переживавший бурю отрочества Педжин Диеус не мог принять брак по расчёту с Эйприл Рунос и злился целыми днями.

Взрослые давно выдохлись и сдались, но Педжин Диеус тринадцати целых восьми десятых лет с бесконечными силами всё не уставал и продолжал бушевать.

Педжин ещё раз глубоко вздохнул и сказал:

— Что значит стать примаком?

— Э-э, что? С чего это тебе вдруг любопытно?

— Так люди говорят. Что я стану примаком.

— То есть примак — это, значит…

— Я знаю, что такое примак, я потому и не понимаю, что знаю. То есть я…

Великая герцогиня раздумывала, как бы это выразить.

Тут откуда-то возникла Эйприл и сказала:

— Ты станешь человеком рода Рунос.

Великая герцогиня, что пыталась как-нибудь сказать обиняками, сочла, что от короткого и ясного объяснения Эйприл даже к лучшему, и сбыла ей сына.

Малодушно, но отрочество можно остановить только отрочеством.

— Да-да. Играйте себе весело, раз вам жениться.

Сказав так, все взрослые до единого сбежали, и Эйприл, скрестив руки, посмотрела на Педжина своим особенным взглядом, говорящим «никуда не годится».

Педжин тоже плюхнулся на стул, скрестил руки, закинул ногу на ногу и сказал Эйприл:

— На ком угодно на свете женюсь, только не на тебе. Хоть убей, не женюсь.

— Думаешь, мне-то радость?

— Тебе-то радость. Я красивый, а ты красивое любишь. И куклы любишь, и самоцветы.

— Только ты невоспитанный.

— А ты воспитанная?

— У меня отрочество.

— Мы ровесники, значит, и у меня отрочество, если рассуждать логично.

— Какие мы ровесники, у тебя ведь день рождения ещё не прошёл. Я куда взрослее.

— Упирайся в чём-нибудь другом, малявка.

— О, а ты, значит, очень большой?

— Я тоже вырасту, я расту.

Так-то он это сказал, но Педжин был очень недоволен тем, что ростом всё ещё не догнал Эйприл.

Пусть её и звали пигалицей — она просто была юной; выросла Эйприл сколько положено и кое в чём была на удивление взрослой.

А главное, у этой девочки, что унаследовала разрез глаз прежней госпожи, понемногу начали проступать надменность и сила.

А главное, в последнее время Эйприл, глядя на брата Педжина Миллера, порой немного смущалась. Разумеется, он хорош собой. Повзрослевший брат и в глазах Педжина был хорош.

Хотя он это и признавал, Педжину это до невозможности мешало. Оттого он и не показывался рядом с Эйприл, а тут вдруг прилетел немыслимый удар — женитьба, — и он опешил, будто его огрели.

Педжин поцокал языком и сказал:

— Ну, я всё равно вернусь в общежитие училища, да и потом место службы будет меняться, так что видеться нам незачем.

— Знаю. И что?

— Даже если и женюсь, в дом Рунос часто ездить не смогу. Значит, как примак я хуже некуда, нет?

— Какая разница? Работать буду я. Брак нужен только ради наследника.

— Наследник — это ты.

— Его надо сделать.

— Кому?

— Нам.

— Ты рехнулась? В своём уме? Как мы сделаем ребёнка!..

— Мне тоже не хочется, говорю. Ты чего злишься?

— А, не знаю. Я не буду. У тебя голова хорошая, придумай способ этого не делать.

— Не хочу. Я выйду замуж. Как я ни думаю, мужчин твоего уровня немного.

На беспристрастную оценку Эйприл Педжин фыркнул и сказал:

— А говорила, невоспитанный?

— Кроме этого, в целом.

— В общем, я не буду. Как-нибудь да сбегу.

— Попробуй сбежать. Я тебя поймаю и притащу в род Рунос.

— Придётся сесть на корабль и уйти в дальние моря.

— Одного наследника сделай и иди. Скажу, что отец умер в дальних морях.

— Эй!

— Что?

Они всё ссорились, а когда Эйприл со вздохом раскрыла веер, потому что ей было жарко, Педжин тут же встал и открыл окно. А потом резко обернулся к Эйприл и спросил:

— Если мы обручимся, ты что, приедешь?

— Приеду.

— Ты хоть знаешь, о чём я?

— Да. Ты про спортивные состязания.

По обычаю на спортивные состязания в училище из посторонних, кроме родни, приезжали в основном те, кто обещал курсанту брак.

Педжин замер оттого, что Эйприл знает о спортивных состязаниях в училище. А потом, наоборот, нахмурился и спросил:

— Приедешь?

— Ага, приеду. Приеду и вволю посмотрю, как ты плох в спорте.

— Хорош же будет примак, что плох в спорте.

Они так пререкались, но от слов, что она приедет на состязания, лицо Педжина понемногу расправлялось.

Педжин сам это заметил, кашлянул, снова скривил лицо и сказал:

— Жениться не буду.

— Это не тебе решать.

Эти двое, как и всегда с самого детства, продолжая браниться, привычно пили чай и обедали.

Оттого что быть вместе было очень легко и весело. И потому Педжин считал, что такие отношения нельзя портить браком.

А если Эйприл нравится его брат, то тем более этого делать нельзя.