Контент удален!

* * *

Праздник основания начался, и Пол с тревожным лицом спросил у сидевших рядом супругов Рунос, а точнее у Эйприл:

— Зачем, скажите на милость, вы это позволили?

Тогда и Эйприл заодно встревожилась и ответила:

— Он ведь намучился, выращивая новобранцев. Я решила, что такого он заслуживает.

— Я знаю, что он намучился. Но не уверен, что настолько, чтобы столько горожан мучились ради того, чтобы порадовать одного этого малого.

— Спустим ему, он ведь так усердно упражнялся.

— Это-то так.

Пол согласился, будто ничего не поделаешь. И попенял Педжину:

— С чего это вы ждёте с таким интересом?

— Ага, ведь жена так решила. Мне стало интересно.

В итоге не добившись согласия ни от кого из супругов Рунос, Пол вздохнул и посмотрел на сцену.

Открывать праздник основания выпало фокусам Логана.

Что за лицо было у Логана, когда Эйприл, приняв такое решение, ему объявила.

Пол за всю жизнь не видел лица настолько счастливого человека. Разве что у Педжина, когда тот с запозданием узнал, что нравится Эйприл?

Как бы там ни было, Пол безмерно тревожился, что Логан перед такой толпой ошибётся в фокусе и уронит достоинство полиции.

Разумеется, немного тревожился и о том, что Логан падёт духом. Хотя, конечно, он не из таких.

Тут вместе с хлопушками появился Логан:

— Возлюбленные граждане правого острова! И благодарность госпоже Эйприл Рунос, что вывела меня на эту сцену.

Сказав так, Логан достал из внутреннего кармана цветок и подал его Эйприл.

И достал ещё один и бросил в зрительские ряды. И ещё один, и ещё один.

Зрители, восхищаясь внутренним карманом, из которого без конца сыпались цветы всех цветов, начали ликовать.

— Что такое, отчего им нравится?..

Пока напряжённый Пол это бормотал, последовал следующий фокус Логана.

— Разве сегодня не тот день, когда мы, приняв имя королевского дома Лайне, рождаемся новым государством?

Сказав так, Логан, кряхтя, вытащил огромную раму, в которой была большая белая бумага. И, дав убедиться, что ни спереди, ни сзади никаких приспособлений нет, взял волшебную палочку, встал поодаль и с усилием изобразил, будто пишет.

Когда с этим движением на чистом листе начало проступать новое название государства, у людей округлились глаза.

Написав так название, Логан щёлкнул пальцами, и бумага в одно мгновение вспыхнула, исчезла, обратилась в птиц и улетела в небо.

На сцене осталась одна рама, а Логан встал за ней, и Пол, увидев то, что было видно сквозь раму, спросил Педжина:

— Это… это ведь настоящее волшебство?

— Похоже, и правда волшебство…

Эйприл, глядя, как двое полицейских, что так отрицали, в итоге попали под чары фокусов, расхохоталась. И решила, что потом надо непременно рассказать это Логану.

Праздник основания, что последовал за этим, был роскошнее некуда, и Эйприл вместе с Педжином вволю им наслаждалась, насколько это не слишком её утомляло.

Педжин не раз клялся себе, что, когда малыш родится, непременно расскажет ему, что тот был на празднике основания вместе с ними, и на самом деле, когда на следующий год родился ребёнок, он снова и снова рассказывал спящей дочери о празднике основания.

* * *

Первым ребёнком была дочь, и назвали её Дана Рунос.

На следующий год за ней родился сын, Ере Рунос.

Эйприл и Педжин, каждый уложив по одному из двоих погодков, крадучись вышли из комнаты.

Едва благополучно выбравшись в коридор, Педжин протяжно выдохнул:

— С чего это они такие сговорчивые, эти жеребята?

— Не говори такого. А то проснутся раньше, чем мы выйдем из дома.

— Ох, с них станется.

Педжина передёрнуло, но лицо у него было полно трудного счастья, и в итоге он всё-таки рассмешил смотревшую на него Эйприл.

И Дана, и Ере — у каждого была своя нянька, а всё же без родителей они не засыпали.

Педжин с искренне виноватым лицом сказал Эйприл:

— Прости. Оба в меня, такие чувствительные, и мучаешься только ты.

— Это просто Педжины Диеусы второго поколения. Может, подрастут — станут похожи и на меня?

— Разумеется, станут. Подожди-ка несколько дней.

Они оба устали и мололи всякую чушь, а потом встретились взглядами и снова расхохотались.

Потом Эйприл первой перестала смеяться и спросила:

— Ты правда поедешь?

Пока рождались дети, казнь Миллера Диеуса откладывали.

Это не было волей кого-то из них двоих: это вышло единственно по предложению горожан правого острова и совета.

И Эйприл, и Педжин, когда родились дети, поняли, что те приняли такое решение ради их собственных душ.

Педжин ответил:

— Да. Я побуду снаружи.

Лицо кивнувшей Эйприл было полно тревоги, и Педжин твёрдо сказал:

— Ты думаешь, мне теперь будет грустно оттого, что Миллера казнят?

— Немножко. И грустить можно.

— Наверное, это странно, но мне совсем не грустно. Сейчас я рад одному — что случилось чудо и эти малыши уснули одновременно… Впрочем, и этого говорить не будем. Сглазим.

— Верно. Не будем.

Сказав так, они сели в карету.

Благополучно выбравшись из поместья, оба разом облегчённо вздохнули. Но и этого хватило ненадолго: они по очереди оглядывались на поместье.

— Нет, не пойму. Так устал — а почему сразу соскучился?

Когда Педжин сокрушался так, будто сам себе не верит, Эйприл сказала:

— А если потом, когда Дана и Ере вырастут, только мы будем к ним липнуть, а они по нам скучать не будут?

— Одно воображение грустно… но что поделаешь. Придётся жить и скучать. Если они и без родителей живут хорошо, значит, мы их хорошо вырастили.

— И то правда. Если они хорошо проживут свою жизнь, это и будет почтением к родителям.

— О, мы с тобой на удивление сходимся.

— Хотя и «на удивление».

В карете, где ехали эти двое, не смолкали разговоры и смех. Но и некоторое напряжение исчезло не до конца.

Пока Педжин ждал снаружи места казни, Эйприл встретилась с Миллером Диеусом.

Миллер за это время, похоже, покорился судьбе: он молчал и просто смотрел на неё без выражения. После предательства Хайди Миллер, похоже, совсем отказался от жизни.

Миллер, что пристально смотрел на Эйприл, заговорил первым:

— Показала бы хоть разок лица моих племянников.

Тогда Эйприл невозмутимо ответила:

— И мои родители умерли, не увидев лиц внуков. Кто ты такой, чтобы видеть лица наших детей?

— Ну, в этом есть резон.

Миллер усмехнулся, и Эйприл продолжила:

— Если хочешь что-то передать сыновьям, я передам.

Тогда Миллер немного подумал и снова заговорил:

— Скажи, чтобы не смели против тебя выступать.

— Этому они и так научатся, пока растут.

— Научатся, что отец бросил правый остров и сбежал?

— Да.

На короткий ответ Эйприл Миллер пробормотал:

— Вот оттого он и вернулся сюда, Педжин…

Похоже, он только теперь понял Педжина, что бросил в Расе всё и приехал на правый остров.

Эйприл прямо смотрела на казнь Миллера Диеуса — на то, чего она неизменно желала с того дня, когда арестовали её родителей и её саму.

Врач объявил смерть, священник коротко помолился.

Так Миллер Диеус встретил смерть на глазах у Эйприл Рунос.

И Эйприл вышла туда, где ждал снаружи Педжин.

Она окликнула Педжина, что смотрел в небо:

— Педжин.

— Сегодня, кажется, выпадет первый снег.

На его слова и Эйприл посмотрела в небо. А потом обхватила ладонью его руку, и он посмотрел на Эйприл и сказал:

— И мёртвым ему в то море не попасть, Миллеру. Ведь в море после смерти уходят только смелые.

— …

— Мне рассказал полицейский, что присутствовал. В минуту смерти брату было немного стыдно.

— Да. И на мой взгляд тоже.

— Жаль его, а вот мне перед нашими малышами стыдиться совершенно нечего.

Эйприл, поняв, что Педжин хочет закончить шуткой, нарочно громко рассмеялась.

Они предположили, что выпадет первый снег, и поспешили в поместье Рунос.

На правом острове, если снег начинал идти, невозможно было и представить, сколько его выпадет. А значит, оставлять детей и быть далеко от дома было нельзя.

* * *

В ту зиму снега выпало много.

А следующей весной Дана принялась сыпать словами, будто дитя, что всю зиму сдерживало желание говорить, а Ере, которому, похоже, тоже было о чём поболтать, усердно старался что-то лепетать.

А несколько дней назад они достигли и знаменательного роста — стали засыпать, даже когда их укладывает нянька. Благодаря этому супруги впервые за долгое время смогли сесть рядом на крыльце и пить чай.

И, даже еле оторвавшись от детей, в итоге разговор всё равно свернул на детей.

Педжин сказал:

— Дана говорит, что, когда вырастет, хочет стать кораблём. Причём большим.

— Правда? Когда это она?

— Только что, пока играли. А, что ни говори — сразу видно, что человек рода Рунос, уже корабли любит.

Педжин ошарашенно покачал головой.

Эйприл с довольным лицом сказала:

— И правда похожа на меня.

Пока они так говорили, весенний ветер мягко погладил волосы Эйприл и разлетелся по холму, где цвели белоснежные полевые цветы.

Она подумала о детях, что спали как ангелы, о полевых цветах и о Педжине. Отпила глоток чая и улыбнулась.

— Ох, наверное, оттого, что любимого стало больше. Всё время смеюсь.

На слова Эйприл, сказанные себе под нос, Педжин покосился на неё, надменно закинул одну руку на спинку стула и сказал:

— Ты только теперь это поняла? А я знал давно.

— Что за нахальство?

— Оттого что теперь наконец бывает, что я иногда взрослее тебя.

— Совсем иногда, а ты уж и доволен. Хорошо, что ты нетребователен.

— Ага, я вообще-то нетребователен. Так уж вышло, что женился на самой богатой в этом море, но такова уж неизбежная судьба — из-за моей красоты.

От притворства Педжина на этот раз уже Эйприл весело расхохоталась вслух.

От её счастливого смеха и Педжин рассмеялся.

Зима прошла, пришла весна — и теперь и зима была уже не так плоха.