Контент удален!

Когда она вымылась, дети вернулись с огромной кастрюлей. Прямо в кастрюле поставили рыбную похлёбку, куда щедро положили белого мяса трески.

— Это моя бабушка пришла и сварила! — с гордостью сказал Фред.

Эйприл и без того скучала по стряпне его бабушки и обрадовалась.

— Мне как раз хотелось поесть того, что готовит бабушка Фреда.

— Правда? А бабушка всё твердит, что это не еда для знатной барышни.

— Даже после того, как ты рассказал, с каким удовольствием я ем?

— Вот именно что!

Она махнула обиженному Фреду, чтобы сел напротив, и Фред опустился на стул.

Ханна, эти несколько дней лишившаяся Эйприл, с её позволения забралась на кровать, крепко обхватила Эйприл за талию и не двигалась.

Эйприл знала, что жизнь в поместье Рунос Ханна считает нитью, на которой висит её собственная, и потому ничего девочке не сказала, а принялась есть похлёбку в неудобной позе.

Травами, что стояли на кухне, пользоваться, видно, не умели и не тронули их: от похлёбки пахло одними помидорами. Но что-то острое всё-таки положили — язык щипало.

Эйприл за всю жизнь не ела острого и мучилась даже от самой слабой остроты.

— Ух, до чего остро…

Тогда Фред, подпиравший подбородок сложенными чашечкой ладонями, сказал:

— Бабушка с дедушкой любят острое. Хорошо, что я могу работать в поместье Рунос. Теперь можно много всего острого покупать!

— Надо же…

На самом деле удивляло Эйприл другое.

То, что Фред, который при виде незнакомца сразу пугался, тараторил больше, чем обычно бойкая Ханна.

Эйприл ненадолго отложила ложку и потянула к себе Ханну, уткнувшуюся лицом ей в спину.

— И тебе надо поесть.

— Я его убью.

— А?

— Тэвиша.

Эйприл только теперь сообразила, что хозяин фабрики, где работала Ханна, тоже был «Тэвиш».

Эйприл наклонилась, чтобы посмотреть Ханне в лицо.

Ханна лежала с открытыми глазами. Почему вдруг открытые глаза показались странными, было непонятно, но Эйприл ощутила что-то чужое.

Нет, на самом деле она знала это и раньше.

Ханна не забыла ничего из того, что с ней сделали.

Ханна, которая всё детство недоедала и была заметно меньше сверстников из семей среднего достатка и выше, начав есть и спать в поместье Рунос, стремительно пошла в рост.

Эйприл погладила Ханну по голове и сказала:

— Опасное делай только после того, как получишь моё позволение.

— А вы позволите?

— Да.

— И убить человека тоже?

— Если это будет справедливо.

— А бывает, что убить человека справедливо?

— Да. Когда мои родители хотели убить Миллера Диеуса, это было справедливо.

Эйприл сама немного удивилась тому, что сказала.

Как именно относиться к выбору родителей, она долго не могла решить. Оттого что слишком сильный встречный ветер смёл род Рунос.

Но сейчас слова вырвались у неё, минуя мысль, а подумав уже после, она поняла: это и есть её настоящее чувство.

— Несправедливым было только одно: что мои родители не сумели убить того, кто, любя другую женщину, был со мной обручён и в конце концов, не выдержав, вздумал разорвать помолвку.

От её спокойных слов уголки губ Ханны сами собой поползли вверх.

— Я тоже так думаю!

— Вот и надо есть. Человеку нужны силы.

— Буду есть! Фред, отрежешь и мне хлеба?

— Ага! Много отрежу!

Фред любил и готовить, и резать хлеб и за столом всегда ведал хлебом; он с радостью отхватил Ханне большой ломоть.

Ханна обмакнула здоровенный кусок хлеба поглубже в похлёбку и отправила в рот целиком. Распробовав, она, видно, осталась довольна: набила рот ещё сильнее и спросила Эйприл:

— А я могу стать полицейской?

На слова Ханны Эйприл опешила и переспросила:

— Поддалась на уговоры Педжина?

— Ну да… Говорит, и без одной руки можно. Если стараться втрое сильнее…

Глядя на смущённую Ханну, Эйприл рассмеялась в голос и сказала:

— Чего же ещё желать? Если ты станешь полицейской.

— А вы разве не хотели, чтобы я стала художницей?

— Художником, похоже, станет Фред.

На её слова Фред крепко сжал оба кулака и кивнул.

Фред прилежно учился у Баумана, и сам Бауман твёрдо сказал о нём: «Есть талант». Эйприл дивилась, что такие одарённые дети объявились в её доме. И в то же время холодела, представляя, какой стала бы жизнь Ханны, потерявшей на фабрике руку.

Языку было вкусно, а аппетит у Эйприл не просыпался вовсе, но она сама сказала Ханне то, что сказала, и потому набирала полную ложку похлёбки, доедала и продолжала:

— Герцогству нужно много людей. Поэтому всех, кто может учиться, я буду учить.

Когда она узнала, что Педжин заплатил за неё, ей стало горько до унижения.

В душе ей не хотелось ничьей помощи, но, рассуждая трезво, деньги Педжина были ей до крайности нужны.

Себя, принимающую это, она считала жалкой, ненавистной, мерзкой. Но собиралась переступить через себя и принять — нахально, будто ничего не замечая. Выставлять перед ним гордость она тоже не собиралась. При встрече с Педжином первым делом хотела сказать спасибо.

Но, поблагодарив, не задать этого вопроса она не могла.

С какой стати он отдаёт такие деньги…

С этим вопросом она, закончив ужин, легла в постель.

Поездка в империю сильно её утомила, и, едва улёгшись, она крепко уснула, а проснулась, выспавшись так, что и будить никого не понадобилось.

Она обнаружила рядом спящего Севио и записку Баумана, которую Севио притащил в зубах и положил на кровать.

«В гостиной вас ожидает молодой господин Каяни, барышня».

Ей и без того нужно было съездить к Мэроу и кое о чём спросить Джеффа.

Решив, что вышло как нельзя кстати, Эйприл вышла из спальни.

В гостиной Каяни Мэроу ждал её, читая книгу. Видно, он пошёл в отца и тоже любил читать.

Услышав шорох, Каяни обернулся, увидел Эйприл и поднялся. Эйприл спросила:

— Что-нибудь случилось?

— А, ничего особенного, но я услышал, что вы вернулись, и заглянул.

Слова о том, что он пришёл, хотя ничего особенного не случилось, показались Эйприл очень непривычными — и всё же приятными.

Эйприл оглядела его наряд и спросила:

— Ты в школьной форме.

— Да, сестрица. Я прямо из школы.

— Сегодня же суббота… значит, вчера?

— А, это я без толку явился слишком рано. Хотя и знал, что вы устанете. Господин Бауман меня радушно принял, так что я прекрасно отдохнул, — небрежно сказал Каяни.

Каяни первым делом вгляделся в её лицо и спросил:

— Со здоровьем всё хорошо?

— Конечно, хорошо. Да ещё и такой желанный гость пожаловал — совсем неплохо.

— Тогда я рад.

Каяни, глядя на Эйприл, которая изо всех сил старалась держаться бодро, тоже постарался улыбнуться как можно шире.

Расспросив её о здоровье, Каяни сказал:

— Вы и не представляете, как тревожились мои родители. С тех пор как вы к нам приезжали, отец очень поправился.

— Вот это и вправду радостная весть.

— Оба они так вас ждут, что я аж виноватым себя почувствовал: не надо ли мне было с самого начала родиться младшей дочерью, чтобы уважить родителей.

На эти слова Эйприл расхохоталась.

Тогда Каяни сделал серьёзное лицо и продолжил:

— Тут не до смеха, правда.

— Хорошо, поняла.

— И всё же то, что вы вот так смеётесь, — очень хорошо. Тут и та банковская служащая приехала; может, я вам не буду мешать?

— Банковская служащая?

— Да, я о Бирте.

— Ты о госпоже Милле? Она же не банковская служащая.

— А, да. На этот раз стала.

— Что-о? Каким образом?