Было почти полночь.
— Госпожа Изабель, вы ко мне неравнодушны?
Чонсон говорил без тени шутки.
Изабель широко раскрыла глаза и замерла. Ответ был известен заранее. Она уже приняла решение и прекрасно понимала, какие слова должна произнести.
«Нет. Ничего подобного».
Именно так следовало ответить. Никаких личных чувств. Только долг золотого рыцаря и обязанности телохранителя.
Теперь стал понятен и его недавний призыв не сдерживать гнев. Спросить рыцаря, не влюбилась ли она в человека, которого обязана охранять, — почти оскорбление.
Изабель знала всё это, но не могла открыть рот.
Вопрос был чудовищно прямым. Хуже того, Чонсон попал в самую точку. Её давно выдавали и необдуманные поступки, и недавний разговор в степи, и сегодняшнее подслушивание.
Она выдавала себя настолько явно, что это заметил даже он.
Потому и не получалось солгать.
Разум требовал простого отрицания, а сердце словно физически не позволяло его произнести.
— Почему... вы об этом спрашиваете?
Глупее ответа придумать было невозможно. Она знала причину. Должна была возмутиться, оборвать разговор и поставить Чонсона на место. Вместо этого попросила объяснений.
— Вы помните нашу беседу в степи. Потом были другие встречи, а сегодня случилось то, что случилось. Я постоянно возвращаюсь к одной мысли. Понимаю, что это маловероятно, но всё же... мне кажется, вы испытываете ко мне чувства.
Он объяснял спокойно, и Изабель едва заметно кивала.
— Понимаю. После моих слов и поступков у вас могли возникнуть такие подозрения.
Ей самой собственное поведение казалось чужим.
Почему она до сих пор не сказала то, что решила сказать? Одной резкой фразой можно было закончить всё.
Но чувства снова брали верх над рассудком.
— Хорошо, что вы меня поняли, — продолжил Чонсон. — Я хочу избавиться от этой двусмысленности, пока она не привела к ещё большему недоразумению. Не хочу смотреть на вас иначе из-за ошибочной догадки. Поэтому прошу ответить прямо.
В его голосе стало больше напряжения.
Изабель видела его насквозь: Чонсон не скрывал ни мыслей, ни сомнений, ни намерений.
Даже после того, как его значение для Империи невероятно возросло, этот человек не научился прятаться за высоким положением. Он по-прежнему не скрывал того, что думал и чувствовал.
Теперь Изабель окончательно понимала, почему сама влюбилась.
Она видела его каждый день. Видела, за что другие женщины любят его так сильно. И к тому времени, когда поняла их выбор, сама уже успела влюбиться в Чонсона.
— Я не испытываю к вам личных чувств.
Наконец слова прозвучали. Твёрдо, без колебаний.
Изабель постаралась придать взгляду холодность. Она опоздала с ответом, но всё же произнесла его.
Чонсон чуть замер. Что он почувствовал, она не знала. Разочарование? Облегчение? Возможно, он и сам успел увидеть в ней женщину.
Это уже не имело значения. Выбор нужно было сделать ей.
— Однако я понимаю, что сама дала вам повод. Злиться не стану. Считайте, что вы получили ответ, и на этом вопрос закрыт.
Он не сделал ничего дурного. Просто заметил правду, которую она слишком плохо скрывала. Более того, прямой вопрос был нужен ему, чтобы вернуть себе внутреннее равновесие.
«Тем более я обязана остановиться».
Изабель вспомнила, как Чонсон разговаривал с Терезой.
Раньше она иногда подозревала, что он готов принять любую красивую женщину. За короткое время рядом с ним появилось слишком много возлюбленных. Но сегодня он доказал обратное.
Чонсон допускал к себе только тех, к кому сам испытывал глубокую привязанность. Он не принимал любую женщину, которая проявляла к нему интерес.
Терезе он ответил ясно и твёрдо.
Рядом с ним больше не было свободного места.
Поэтому Изабель не хотела признаваться в своих чувствах и завязывать ещё одни отношения, которым не находилось честного имени.
— Я сказал нечто крайне неприятное, а вы ответили гораздо мягче, чем я заслуживаю. Спасибо.
Чонсон смущённо улыбнулся. Изабель впервые за весь разговор смогла искренне улыбнуться в ответ.
Хорошо, что он спросил. Теперь она получила возможность окончательно запретить себе надежду.
Разговор закончился. Они вместе поднялись на верхний этаж, где находились их комнаты. По дороге никто не смотрел друг на друга. Чонсон явно стеснялся своей прямоты, а Изабель не могла подобрать безопасную тему.
Изабель снова и снова представляла другой исход.
Что было бы, ответь она иначе?
Но итог не менялся.
«Я поступила правильно».
Сколько бы Изабель ни возвращалась к сказанному, другого разумного ответа не существовало.
Впереди были пять лет.
Императорский двор назначил этот срок в качестве наказания, но для Изабель он имел и другое значение. Пять лет она сама обязалась посвятить Чонсону.
При мысли об этом на губах появилась горькая улыбка.
«Всего пять лет».
После того как он спас ей жизнь, этот срок даже не казался долгим. Но если сейчас позволить личным чувствам вмешаться в службу, все пять лет окажутся нечестными.
Она останется рядом не ради его безопасности, а ради собственного желания.
Какая нелепость.
К тому же сегодняшняя сцена с Терезой ясно показала: Чонсон не намерен принимать ещё одну женщину.
Они остановились у его комнаты.
— Спокойной ночи, — сказала Изабель.
Теперь на душе стало почти тихо.
— И вам спокойной ночи, госпожа Изабель.
— До завтра.
Она развернулась, прикусив губу.
«Так будет правильно».
Жалеть о своём выборе она не собиралась.
Точнее, отчаянно не хотела.
* * *
Я смотрел ей вслед и не мог заставить себя войти в комнату.
В коридоре ещё встречались редкие маги, но присутствие Изабель затмевало всех. Взгляд тянулся к ней сам собой.
Неужели разговор действительно должен закончиться так?
Её ответ был ложью. Я понял это сразу.
За последние месяцы у меня сложились близкие отношения с несколькими женщинами. Теперь я почти безошибочно замечал, когда человек говорит сердцем, а когда произносит то, что считает правильным.
Изабель меня любила.
Но сама сказала обратное.
Я не знал, имею ли право догонять её. Она сделала выбор, и этот выбор требовал уважения. Если решила отказаться от чувств, мне следовало принять отказ без споров.
Разум соглашался.
Сердце — нет.
«Пять лет».
Мы проведём рядом пять долгих лет.
В степи я пытался уговорить её сократить срок службы, но Изабель стояла на своём. В конце концов я сдался, понимая, что словами её не переубедить.
Значит, она и дальше будет каждый день рядом. Могу ли я, зная правду, притворяться слепым? Правильно ли безропотно принять её решение, если оно заставит нас обоих лгать?
Нет.
Это было бы ещё худшим обманом.
Изабель собиралась посвятить мне годы жизни. А я отвечал бы ей спокойной вежливостью, будто не замечаю чувств. Каждый день принимал бы её заботу и сознательно игнорировал бы то, что творится у неё в сердце.
И дело не только в этом.
У меня уже были другие женщины. После возвращения в академию скрывать личную жизнь не получится. Изабель неизбежно увидит нас вместе.
Я слишком хорошо представлял, что она почувствует. Неужели можно просто наблюдать, как ей больно, и делать вид, что это меня не касается?
Рука, уже лежавшая на дверной ручке, опустилась.
Я быстро пошёл следом.
Шаг. Шаг.
— Госпожа Изабель!
Она обернулась.
Я ещё не знал, к чему приведёт этот разговор. Но отпустить её сейчас не мог.