Чонсон не сразу понял, что ответить.
— Да… конечно.
Милия не упрекнула его за заминку. Она лишь спокойно посмотрела, словно напомнила об очевидном.
Ему стало неловко. Даже если обо всём договорились заранее, обсуждать других женщин в минуту такой близости было непросто.
— Не смущайся, — сказала Милия. — Ты ничего от меня не скрывал. Я знала, на что соглашалась.
— Знала, но…
— Никаких «но». Со мной можно говорить свободно. Я приняла тебя вместе со всей этой путаницей. Не хочу цепляться, устраивать сцены и надоедать тебе.
Чонсон нахмурился.
— Не называй себя навязчивой. И не думай, будто можешь мне надоесть.
Милия словно заранее ждала этих слов.
— Я не принижаю себя. Просто понимаю: было бы странно теперь требовать, чтобы ты отказался от остальных. Гораздо страшнее однажды увидеть в твоих глазах раздражение или неприязнь.
— Я не смогу тебя возненавидеть.
— Я тоже так думаю. Но не хочу, чтобы ты из-за этого жил с чувством вины.
Всё было сказано ровно и продуманно. Именно это и сбивало его с толку.
От сложившихся отношений Чонсон отказываться не собирался. Когда-то мысль о нескольких возлюбленных возникла под давлением обстоятельств, но теперь дело было не в них. Он искренне дорожил каждой.
Да, он хотел слишком многого. Возможно, это и была жадность. Но отказаться от своего желания он не мог.
И всё же спокойствие Милии казалось почти невероятным. Он видел, как она смотрит на него, чувствовал её любовь. Тем труднее было принять, что она не предъявляет никаких требований.
— Всё равно не говори так, будто твоё внимание для меня обуза.
Она взяла его за руку.
— Ты любишь меня?
— Люблю.
На этот вопрос он ответил без малейшей паузы.
— Тогда мне достаточно. Я не прошу большего. Честно говоря, твоя неловкость даже радует: значит, ты думаешь о моих чувствах. Только не взваливай на себя лишнюю вину.
Её голос стал твёрже. В нём слышалась не просьба, а решение.
И всё это было ради него.
Мягкость Милии, её внимательность, её спокойная женственность всегда привлекали Чонсона. Сейчас эти качества проявились особенно ярко.
Он невольно улыбнулся.
— Вот так гораздо лучше, — поддразнила она. — Когда ты улыбаешься, становишься ещё красивее. Хотя, казалось бы, куда уж.
Чонсон потянул её к себе. Милия легко подалась вперёд и оказалась у него в объятиях. От неё пахло свежестью.
Он обнял её крепче.
— Я правда очень тебя люблю.
— И я тебя люблю.
Это объятие отличалось от первого. Тогда они лишь убеждались, что оба живы. Теперь говорили о своём выборе.
Сомнения на время рассеялись.
В печати Чонсон поклялся жить без сожалений — действовать смелее, не скрывать своих желаний, не откладывать важное. Но рядом с Милией выяснилось, что одной решимости мало.
Он погладил её отросшие волосы.
— Тебе пойдут и более длинные волосы.
— Тогда отращу.
— Только если сама хочешь.
— Хочу.
Милия подняла голову. Между их лицами осталось совсем немного. Её взгляд был полон простой, открытой любви.
И Чонсон понял, почему не способен вести себя так, как задумал в заточении.
Она была слишком дорога.
В долгие часы внутри печати он перебирал варианты будущего. В конце концов решил, что обязан стать главным в этих отношениях: устанавливать правила, заранее пресекать споры, удерживать всё под контролем. Раз уж именно его желание связало столько женщин, значит, и ответственность лежит на нём.
Теперь он понимал, что не способен следовать этому плану.
— Не получится, — тихо сказал он.
— Что не получится?
— Там, внутри печати, у меня было слишком много времени для мыслей.
Милия сразу посерьёзнела.
— Ты о заточении?
— Да. Я несколько раз оказывался рядом со смертью и решил больше не жить вполсилы. Хотел поступать так, как мне хочется, не оглядываясь и не сомневаясь. Это касалось и тебя, и остальных. Звучит эгоистично, правда?
Он говорил честно, хотя понимал, насколько неприятно это может прозвучать.
— Нет, — ответила Милия. — Не эгоистично.
Чонсон замолчал.
Она накрыла ладонью его руку, всё ещё лежавшую у неё на щеке.
— Ты мне нужен. Вот и всё.
Простота ответа лишила его слов.
— Остальные чувствуют то же самое. Ты слишком притягательный, чтобы любить тебя могла только я.
— Это не довод. Ты сама прекрасна. В тебя тоже легко влюбиться.
— Я говорю не только о внешности. Мы согласились на эти условия, потому что хотим быть с тобой. Ты не лжёшь, не даёшь пустых обещаний, даже сейчас рассказываешь то, что выставляет тебя не в лучшем свете. Такая честность тоже притягивает.
Она смотрела прямо, не позволяя ему уклониться.
— Почему ты называешь себя эгоистом, если мы сами выбрали тебя?
Чонсон всегда считал, что берёт слишком много. Хотел нескольких женщин и получил согласие каждой. Как это можно назвать иначе?
Но Милия видела всё с другой стороны.
— Конечно, я была бы счастлива, если бы ты любил только меня, — продолжила она. — Даже трудно представить, насколько. Но иногда я думаю о другом.
— О чём?
— Что было бы, если бы ты выбрал одну женщину ещё до меня и отказал всем остальным.
Её взгляд стал острым, почти хищным.
— Если бы той единственной оказалась не я, это было бы невыносимо. По сравнению с таким исходом нынешняя жизнь — счастье. Да, ты делишь сердце между несколькими женщинами. Зато в нём нашлось место и для меня.
Милия прикусила губу и резко покачала головой, будто хотела отогнать саму мысль об отказе.
Чонсон смотрел на неё ошеломлённо.
Он и представить не мог, что его жадность для кого-то станет спасением.
— Поступок может казаться эгоистичным тебе, — сказала Милия, — и совсем иначе восприниматься человеком, который его принимает. Я благодарна тебе уже за то, что ты позволил мне остаться рядом.