Разговор закончился нескоро. Поднявшись, Чонсон почтительно поклонился.
— Я зайду после обеда.
— Хорошо. А пока отдохни и постарайся хоть ненадолго разгрузить голову.
— Благодарю вас.
В голосе Арии уже не чувствовалось прежней отстранённости, но легче от этого не стало.
Выйдя из её кабинета, я медленно пошёл по верхнему этажу Башни магии. Мысли теснились одна за другой, не оставляя ни минуты покоя.
«Так и голова лопнет».
За одно утро я узнал слишком много.
Первозданный Апостол. Происхождение моей силы. Человек, которого Ария называла Противником Судьбы. Наконец, истинная цель нынешних апостолов.
— Им незачем тебя убивать, — сказала Ария. — Гораздо выгоднее снова запечатать и оставить в заточении навечно.
Она не выдвигала предположение. Она была почти уверена.
«Вот это действительно страшно».
Пройти через такое ещё раз я бы не смог.
В прошлый раз мне помогли выжить воспоминания о людях, с которыми меня связывали дорогие отношения. Я снова и снова перебирал их в уме, цеплялся за знакомые лица и голоса, пока бесконечная тьма понемногу стачивала рассудок.
Я тяжело выдохнул и покачал головой.
Остаться одному в непроглядной пустоте, где нет ни времени, ни пространства, — это хуже смерти. По крайней мере, для меня.
Самой смерти я давно не боялся так, как раньше. После всего пережитого раздумывать о ней при каждой опасности было некогда. Даже рядом с апостолами я уже не впадал в оцепенение.
На пути мне попадались маги в белых мантиях. Кто-то беседовал о повседневных делах, кто-то спорил над сложными формулами, в которых я ничего не понимал. Они занимались своей жизнью — спокойной, привычной, почти будничной.
Для меня эта обстановка всё ещё оставалась непривычной. Для них же она была такой же естественной, как дыхание.
И вдруг я особенно ясно почувствовал, насколько ценна обычная жизнь.
— Не принимай мои слова как неизбежность, — предупредила Ария перед расставанием. — Я рассматриваю худший из возможных исходов.
А затем добавила:
— Тот, кого запечатал Первозданный Апостол, вероятно, освободился совсем недавно. Или лишь недавно обрёл настоящую смерть.
Эта фраза ударила сильнее всего.
Ария говорила осторожно, как о догадке. Но я знал, что она права.
В воспоминаниях Противника Судьбы был момент, когда он сжёг даже собственную душу, лишь бы обрушить на врага всю оставшуюся силу. Однако умереть ему не позволили. Первозданный Апостол вернул его к жизни непостижимым образом и снова заковал в цепи.
Значит, осторожная догадка Арии оказалась верной.
Я невольно задержал дыхание.
Из всех увиденных картин эту хотелось забыть больше прочих. Даже моё собственное заточение меркло перед тем, что пережил он.
Первозданный Апостол не позволил противнику умереть.
Словно смерть была свободой, которой тот не заслужил.
Его приковали над кровавым морем, опутав несколькими рядами цепей.
И оставили там.
— Сколько же это продолжалось?.. — пробормотал я.
Ария считала, что он мог оставаться живым до недавнего времени.
Достаточно было понять смысл этих слов, чтобы стало холодно.
Его мучения длились не годы. Возможно, даже не столетия.
Я сжал кулак и вспомнил, как он держался всё это время.
Он не покорился.
Ни обещания, ни боль, которую невозможно описать, не заставили его склониться перед Первозданным Апостолом. Во всех воспоминаниях, что мне довелось увидеть, он сохранял одно и то же непреклонное достоинство.
Апостол уговаривал его бесконечно долго. Предлагал всё, чего можно пожелать. Мучил за отказ. Потом снова предлагал.
Противник Судьбы не дрогнул.
Наверное, именно тогда я впервые понял, что означает восхищение человеческим духом.
«Воля, которую нельзя сломить».
Я остановился посреди коридора.
Больше думать об этом не хотелось.
— Тяжело, — произнёс я и криво усмехнулся.
Противник Судьбы проявил такую стойкость, что принижать её не посмел бы никто.
Я чувствовал это особенно остро, потому что видел то, чего, вероятно, не видел больше ни один живой человек.
Даже согласись он на условия врага, никто не имел бы права его осудить. Ни один человек не обязан выдерживать вечность боли.
Но он сопротивлялся не ради чужого одобрения и не для того, чтобы однажды о нём сложили легенду.
Он оставался собой, когда рядом не было никого.
Даже в полном одиночестве он не изменил себе и не позволил Первозданному Апостолу лишить себя последнего выбора.
«Недостижимый идеал».
Не победитель. Не герой, увенчанный славой после тяжёлого испытания.
В конце он проиграл.
Таков был итог его битвы с существом, обладавшим почти всемогущей силой.
Но, проиграв врагу, он не проиграл самому себе.
Его тело сломали. Его свободу отняли. Его волю — нет.
Поэтому поражение Противника Судьбы оставалось неполным. Первозданный Апостол так и не получил главного: добровольного подчинения.
И теперь я понимал, какую часть его силы унаследовал в действительности.
Не гениальность. Не талант. Не удачное стечение обстоятельств и не особые условия, в которых он рос.
Самым важным была несокрушимая воля.
Вот почему мне стало так тяжело.
Я продержался в печати лишь благодаря помощи извне. Ария силой вырвала меня из заточения и вернула в реальность. Назвать это собственной победой я не мог.
А запечатан я был всего две недели.
Я снова усмехнулся, уже без всякого веселья.
Для меня эти две недели растянулись на годы. В темноте не существовало времени, и каждое мгновение казалось вечностью.
Если Противник Судьбы действительно жил до недавних лет, значит, он провёл в плену несколько столетий. Может быть, гораздо больше. Сравнить его срок с моим было невозможно.
Теперь я понимал, почему Ария подбирала слова так осторожно.
Она сразу заверила, что сделает всё для моей защиты. После клятвы крови наши отношения изменились. Теперь они не сводились к обычным урокам, где Ария давала знания, а я их принимал.
Ария пообещала полную поддержку.
Не в обмен на будущую услугу. Не ради выгоды. Без условий.
Как глава Башни магии, она прямо сказала, что станет моей опорой и приложит все силы, чтобы не допустить нового заточения.
В её словах звучало непривычно сильное чувство. Я не сомневался в искренности.
Но в самом конце она всё же дала понять:
если печать станет неизбежной, лучше умереть собственной волей.
Она не произнесла этого прямо, однако смысл был именно таким.
И только человек, по-настоящему желающий мне добра, мог решиться на подобный совет.
Одно дело — готовиться к неясной угрозе и стремиться стать сильнее. Совсем другое — узнать, какая именно судьба может ждать впереди.
Ноша оказалась тяжелее, чем я рассчитывал.
Я стоял неподвижно и пытался выровнять дыхание. Не знал, сколько времени прошло; наверное, немало.
В конце концов я заставил себя успокоиться.
Настоящее не было безнадёжным.
Возможностей для роста стало больше, чем когда-либо. Несколько дней назад я встретился с теми, кого отчаянно хотел увидеть, и эти часы были по-настоящему счастливыми.
Значит, всё ещё можно исправить.
Я справлюсь.
— Почему ты застыл посреди коридора? — раздался знакомый голос. — Я уже некоторое время смотрю, а ты даже не шелохнёшься.
Я обернулся.
Кали стояла неподалёку и с обычным спокойствием наблюдала за мной. Огненно-рыжие волосы обрамляли красивое лицо с правильными чертами. Но ещё привлекательнее были её глаза — тёплые, внимательные, полные искреннего расположения.
Стоило встретиться с ней взглядом, и на душе сразу стало легче.
— Точно ничего не случилось? — спросила она. — У тебя такой вид, будто ты пытаешься решить задачу без ответа.
— Просто задумался. Инструктор Кали, вы могли бы уделить мне немного времени?
— Конечно. Я как раз искала кадета Хан Чонсона.
Она улыбнулась так светло, что я тоже невольно улыбнулся.
— Тогда нам обоим повезло.
— Пойдём в нашу тренировочную комнату. Там удобнее разговаривать. И ещё... у меня есть новость, которая тебя очень обрадует.
— Меня?
— Да. Очень хорошая новость.
Кали взяла меня под руку и повела за собой. Я моргнул, удивлённый её загадочностью, а потом тихо рассмеялся.
Одного её присутствия хватало, чтобы тревога отступала.
Наверное, это и было счастье — просто находиться рядом с любимой.
Но какая новость могла обрадовать меня сильнее, чем сама встреча с ней?