Я моргнула и на несколько секунд перестала дышать.
Чонсон смотрел прямо на меня, а в голове стало совершенно пусто.
«Что он вообще говорит?»
Я не понимала.
Когда мысль заходила в тупик, я привыкла возвращаться к началу и искать место, где ошиблась.
Сегодня мы, как обычно, закончили тренировку. Всё шло спокойно, пока Чонсон не заговорил о наказании, назначенном мне императорским домом. Он предложил сократить пять лет службы до двух, и я, разумеется, отказалась.
Его причина была ясна. Он хотел проявить заботу и освободить меня раньше.
Но последние слова не укладывались ни в одну понятную схему.
— Что вы вдруг такое говорите?
Я спросила почти беспомощно. Чонсон неожиданно улыбнулся.
В последнее время я часто видела эту улыбку — мягкую, спокойную, с едва заметной уверенностью. Именно поэтому мне становилось трудно смотреть на него дольше нескольких мгновений.
— Вы рассказали, что значит жизнь золотого рыцаря. Я слушал и всё понял. Но честь и счастье — не одно и то же. Поэтому я говорил не о золотом рыцаре, а о вас самой: вы очень привлекательная женщина.
Он снова произнёс эти странные слова, и я невольно покачала головой.
— Если это шутка, то она... слишком грубая.
Фраза была настолько прямой, что сохранить обычное спокойствие оказалось почти невозможно.
— Я не шучу. Вы ведь умеете отличать искренность от пустых слов.
Я ещё не успела взять себя в руки, а он уже снова ударил точно в сердце.
Прикусив губу, я не нашла ответа.
Почему Чонсон говорил со мной так? Всё произошло внезапно, без предупреждения. Я не успела подготовиться, и его слова прошли сквозь все привычные заслоны.
— Я не знаю, как вы это воспримете, — продолжил он. — Возможно, сочтёте меня невежливым. Но я обязан спросить: неужели одной чести действительно достаточно? Я не предлагаю вам пренебречь императорской семьёй. Я хочу, чтобы вы хотя бы немного подумали о собственной жизни.
Чем дольше он говорил, тем весомее казалось каждое слово. Причина была проста: я сама ловила каждую интонацию и придавала ей слишком большое значение.
— Я уже объяснила, — ответила я. — Для меня служение Империи ценнее личной жизни.
— Я не считаю преданность чем-то неправильным. Но разве ради неё нужно отдавать себя целиком?
В его тоне появился жар.
Я медленно вдохнула и наконец заставила себя не отводить взгляд.
Передо мной стоял мужчина, который ещё недавно едва держался на ногах. Я сама видела, как тяжело он дышал и как едва держался после тренировки. Теперь от усталости не осталось и следа. Он смотрел на меня с такой решимостью, будто спор был важнее боли во всём теле.
«Почему ему не всё равно?»
С тех пор как я стала золотым рыцарем, никто не учил меня жить. Все говорили только о долге, службе и чести — и это казалось естественным. Я сама выбрала такой путь и не жалела.
Охранять императорскую семью означало защищать Империю. Если считать это своим призванием, отдать этому делу жизнь не выглядело жертвой. Такое служение имело огромную ценность.
И всё же слова Чонсона заставляли сердце колебаться.
Мне было приятно.
Больше нельзя было отрицать: искренний интерес этого мужчины радовал меня. Его беспокойство, напряжение в голосе, желание спорить ради меня — всё это отзывалось тёплой болью.
Но я должна была сказать правду.
— Меня никто не принуждал к такой жизни. Я сама захотела стать золотым рыцарем и посвятить себя Империи.
Именно добровольность придавала выбору смысл. Я могла действовать с полной убеждённостью, потому что решение принадлежало мне.
Чонсон нахмурился. Ему явно не понравился ответ.
Я неожиданно улыбнулась.
«Так вот каково это».
Когда я видела женщин рядом с ним, мне было любопытно, что они чувствуют. Теперь удалось хотя бы немного понять.
Когда дорогой человек беспокоится о тебе и говорит с искренним участием, радость оказывается гораздо сильнее, чем можно представить со стороны.
— Значит, это ваш собственный выбор, — произнёс он.
— Да. И я ценю ваше желание позаботиться обо мне. Но у каждого свой путь. Не нужно сокращать пять лет. Я приняла наказание, потому что считаю его справедливым.
Он снова прикусил губу, явно подбирая новый довод. От этого мне хотелось улыбаться ещё сильнее.
Чонсон изо всех сил пытался переубедить меня. И как ни странно, само его упорство приносило счастье.
«Хорошо».
Мне было не просто спокойно — мне было хорошо.
Я хотела, чтобы он ещё немного думал обо мне, беспокоился и искал слова. Понимала, насколько эгоистично это желание, но не собиралась лгать себе хотя бы в этот короткий момент.
Подобное вряд ли повторится.
Поэтому я позволила себе принять радость без стыда.
Мы с Хан Чонсоном не могли быть вместе.
Я долго наблюдала за ним и знала: он слишком много берёт на себя, постоянно обдумывает чужие нужды и безжалостно требует от собственного тела невозможного. Со временем мне стало понятно, почему простолюдин сумел связать жизнь сразу с несколькими знатными женщинами. Он и правда был настолько выдающимся, что подобные отношения уже не казались невозможными.
И именно поэтому я не хотела раскрывать свои чувства.
Ему и без меня хватало сомнений. Я не собиралась добавлять ещё одну женщину, о которой пришлось бы думать.
Я уже решила разобраться со своими чувствами самостоятельно.
Между нами повисла тишина. Прошло несколько минут, прежде чем Чонсон наконец заговорил.
— Хорошо. Я откажусь от попытки изменить наказание. Раз ваше решение настолько твёрдо, дальнейшие уговоры будут вам только в тягость.
Я слегка улыбнулась.
— Рада, что вы поняли.
— Но тогда ответьте на один вопрос.
— Спрашивайте.
— Почему вы хотите охранять именно меня?
Он произнёс это совершенно ровно. Ни повышения голоса, ни заметной эмоции.
Наверное, поэтому я и замерла.
Вопрос казался простым. Я должна была ответить немедленно. Но взгляд Чонсона словно проходил сквозь привычные объяснения и требовал совсем другой правды.
Только теперь я поняла: мои слова противоречат друг другу.
* * *
Убедить Изабель словами было невозможно.
Чем дольше мы спорили, тем яснее я это понимал. Её убеждения не были случайным упрямством. Она выстроила вокруг них всю жизнь, и никакая моя забота не заставила бы её отказаться от собственного выбора.
«Бесполезно».
Совет подумать о себе не достигал цели. Если человек заранее решил, что личное счастье не входит в число ценностей, обычные доводы бессильны.
Я уже почти смирился, когда заметил одну деталь.
Изабель называла высшим смыслом служение Империи и императорской семье. Говорила, что именно в этом видит честь золотого рыцаря.
Но тогда получалось странно.
Она должна была обрадоваться моему предложению.
Я хотел сократить срок, в течение которого Изабель обязана охранять меня, с пяти лет до двух. Если её истинная цель — как можно скорее вернуться к защите династии, освобождение от обязанности охранять простолюдина было бы ей выгодно.
По её собственным убеждениям, моё предложение полностью совпадало с её интересами.
И всё же она сказала: «Я не хочу».
Поэтому я спросил:
— Почему вы хотите охранять именно меня?
Мне нужен был ответ. Почему она предпочитала оставаться рядом с человеком без титула, если ставила императорскую семью и Империю выше личных желаний?
В своём объяснении Изабель ни разу не сослалась на вину. Значит, дело было не только в попытке искупить прошлую неудачу.
Должна существовать другая причина, по которой она ставила меня выше возвращения к прежней службе.
Изабель сжала губы и отвела глаза.
Я невольно вздрогнул.
Её движение вдруг приобрело иной смысл.
«Нет. Подождите».
Мысль была настолько невероятной, что я сразу попытался её отвергнуть.
Изабель не могла...
Не могла испытывать ко мне такое.
Это было совершенно немыслимо.