— Значит, сначала ты заставил ману циркулировать внутри тела?

— Госпожа Ария поняла это по одному взгляду?

Он переспросил с таким изумлением, что я невольно улыбнулась.

По внешнему проявлению невозможно до конца постичь природу чужой маны. Но в случае Хан Чонсона мне и не требовалось ничего постигать: я прекрасно знала, что именно он сумел пробудить.

«Потому что и сама могу пользоваться такой маной».

Я всего лишь узнала то, что давно понимала. Разумеется, говорить ему об этом не собиралась.

— Я догадалась по оттенку. Такая густая, почти лишённая света мана бывает лишь у одного народа — у высших эльфов.

Я намеренно изложила всё иначе, однако любопытство от этого лишь усилилось.

«Как он вообще до такого додумался?»

Сам собой подобный вывод не напрашивался. Простая циркуляция маны внутри тела обычно не меняет её природу и уж тем более не делает её совершеннее.

— Поэтому я и спрашиваю: откуда взялась эта идея? Обычный человек вряд ли пошёл бы таким путём.

— Скажу честно: я не сумел понять вашу ману. Пришлось искать другой способ. В итоге я решил повысить чистоту собственной маны.

— Повысить чистоту?

— Да. В основе вашей маны лежит предельное сжатие и уплотнение. Иными словами, вы её очищаете, верно?

— Можно сказать и так. Так ты ведь уже всё понял. Одного этого достаточно, чтобы уловить основной принцип.

Я говорила и всё больше недоумевала.

Само слово «очищение» означало, что он схватил фундаментальную идею моей техники. Оставалось только задать несколько вопросов — и я бы направила его дальше.

— На мой взгляд, такого понимания недостаточно. Я бы не назвал его полным.

Следующие слова Хан Чонсона окончательно лишили меня дара речи.

«Я велела ему постараться понять мою ману».

Я не требовала постичь её целиком, вывести все закономерности и самостоятельно оформить их в законченную систему. Подобное было не под силу никому в этом мире.

— Постой. Я не говорила, что ты должен понять всё до конца. Хан Чонсон, что именно ты решил сделать?

— Пусть вы и не требовали полного понимания, для меня разница была невелика. С поверхностными знаниями я всё равно не смог бы приблизиться к природе вашей маны.

Он отвечал без единой заминки, просто и честно излагая ход своих мыслей. Я невольно прищурилась.

«Странный».

Не в дурном смысле. Просто его ум работал настолько хорошо, что это уже казалось ненормальным.

Я показала ему единицу — самый первый намёк. Рассчитывала, что сам он доберётся примерно до четырёх. Тогда мне пришлось бы меньше объяснять, а он продвигался бы быстрее.

Самостоятельное открытие всегда полезнее готового ответа, поэтому я нарочно выбрала для первого шага трудное направление и собиралась дать ему достаточно времени.

«Но этот мужчина…»

Он совершил невозможное.

Даже четыре я считала завышенным ожиданием. Мне казалось, что я требую от человека слишком многого. Теперь же сама исходная мера потеряла всякий смысл.

Передо мной было не озарение и не промежуточный вывод.

Передо мной был готовый результат.

Он словно вычеркнул весь путь, который я должна была ему показать, и сразу оказался там, куда собиралась его привести.

Я тихо усмехнулась. Чем яснее становился ход его мыслей, тем нелепее выглядело всё произошедшее.

— Я сделал что-то не так?

Он спросил осторожно, и я снова не удержалась от улыбки.

До сих пор во мне оставалось недоверие: а вдруг вчерашнее было случайностью? Теперь приходилось признать, что смотреть на него нужно иначе.

— Нет, ты ничего не испортил. Просто это… несколько ошеломляет. Значит, ты не смог разобраться в моей мане и потому решил усилить собственную — повысить её чистоту?

Хан Чонсон кивнул, будто я наконец произнесла правильный ответ.

— Именно. Я вспомнил об особенностях своего тела и решил, что циркуляция позволит очистить ману.

Он ещё и спокойно объяснил причину. Я молча разглядывала его.

«Логика здесь есть. Попытка вполне разумная».

С учётом его необычного тела вероятность успеха и правда была высокой. Но одно дело — признать идею разумной, и совсем другое — самому до неё додуматься.

Даже лучшие мои ученики не были похожи на Хан Чонсона.

Обычно, когда я приказывала что-либо понять, человек принимался разбираться и довольно скоро упирался в стену.

Я ведь никогда не предлагала простых задач. Простое, по-моему, и так следовало понимать, поэтому я сразу вела ученика к тому, что лежало дальше.

Там он неизбежно останавливался и приходил с вопросами: почему не получается, где именно ошибка, чего недостаёт для следующего шага.

Таков был нормальный порядок вещей.

Особенно талантливый ученик мог пропустить несколько вопросов. В прошлом такое случалось: кто-нибудь понимал больше, чем я ожидала, и сразу спрашивал о следующей ступени. Это было приятное отклонение от расчёта.

Но человек передо мной не просто миновал путь понимания. Решив, что прежняя цель недостижима, он сам создал другую и добился результата.

Ни среди людей, ни среди других народов я прежде не встречала ничего подобного.

— Да, госпожа Ария.

Он ответил с заметным напряжением, и мне снова стало смешно.

— Ты и правда…

Я едва не договорила то, что думала, но вовремя закрыла рот.

«Люди слишком легко впадают в самодовольство».

Стоит перехвалить человека — он расслабится, обленится и начнёт расти медленнее. Поэтому остаток фразы я оставила при себе.

— Неважно. В любом случае ты нашёл поразительное решение. И я не могу назвать его ошибочным. Нет смысла силой подгонять твою ману под мою.

— Значит, так тоже можно?

В его глазах не было ничего, кроме искреннего вопроса. Я кивнула.

— Каждому подходит своя природа маны. Я помогу тебе доработать то, что ты сегодня показал.

Он просиял, а я почувствовала почти материнскую гордость.

При таком нелепом даровании ему позволительно было бы возгордиться. Впрочем, это уже трудно назвать пустым самомнением. Он самостоятельно открыл принцип, на который другому понадобилась бы вся жизнь.

У него были все основания верить в себя.

«Я бы и сама с удовольствием его похвалила».

И всё же на всякий случай сдержалась.

— На сегодня хватит. Отдохни.

— Уже?

— Что значит «уже»? Прошло больше трёх часов. Для тебя это, может быть, и мало, но я не могу посвящать всё время только тебе.

Последние две недели я слишком много думала о Хан Чонсоне и успела запустить часть работы. Даже моё время не было безграничным.

— Понимаю. Благодарю вас. Тогда я пойду.

Я тоже поднялась.

Он почтительно поклонился, и я опять улыбнулась.

«Забавно».

Я никогда не обесценивала собственное время. Множество людей мечтали хотя бы встретиться со мной, однако почти всем я отказывала. Свою ценность я оценивала чрезвычайно высоко.

И всё же часы, которые я провела с Хан Чонсоном вчера и сегодня, нисколько не казались потраченными впустую.

«Пожалуй, стоит быстрее разделаться с делами…»

Мне даже хотелось освободить для него больше времени.

Я проводила взглядом осторожно закрывшуюся дверь и тяжело вздохнула. Во мне зрело незнакомое чувство.

— Такого ученика и самой хочется забрать.

Гении встречались у всех народов. Я неизменно ими интересовалась и старалась увидеть каждого собственными глазами.

Почти девять из десяти приносили лишь разочарование: посредственный талант, которому по недоразумению дали громкое имя. Но изредка попадались люди, действительно достойные внимания. Тех, кто был особенно одарён в обращении с маной, я брала в ученики.

Я пригладила волосы и вернулась в привычное кресло.

Пора было заняться накопившимися бумагами, но мысли всё ещё возвращались к человеку, который только что ушёл.

— Хан Чонсона даже гением называть как-то недостаточно.

Я подперла подбородок и задумалась.

«Если он гений, то кем тогда считать тех, кого я учила раньше?»

Наверное, поэтому ощущение было таким странным. Будто мне встретился человек, которого по всем законам не должно существовать.

Подобное я чувствовала лишь однажды.

— А ведь и правда… чем-то похож.

Если подумать, у Хан Чонсона было немало общего с тем человеком, чьё имя я теперь даже не могла вспомнить.

Это случилось в далёком прошлом, когда апостолы ещё не набрали силу, а человеческая Империя не достигла нынешнего расцвета.

Мы лишь мельком встретились. Тогда я ещё не считала, что апостолам необходимо противостоять, и не знала, что однажды они принесут миру гибель. Поэтому человек необычайной силы не вызвал у меня особого интереса.

— Кажется, он тоже сражался копьём…