Почти каждый знает, каково лежать на воде.
Тело держится на поверхности без усилий, и возникает странное ощущение невесомости.
После попадания в этот мир Чонсон ни разу его не испытывал. Ни моря, ни бассейна в его жизни здесь попросту не было.
Теперь же это чувство не отпускало его очень долго.
Он будто лежал посреди бескрайнего океана.
И одновременно блуждал в нём без пути и берега.
От этого становилось по-настоящему страшно.
Вокруг никого. Ничего нельзя ни увидеть, ни различить.
Чонсон один плыл в чёрном море, целиком состоявшем из тьмы.
Он с трудом заставил себя заговорить, но почти сразу закрыл рот.
Даже тело казалось чужим.
Перед глазами по-прежнему не было ничего.
Голос, должно быть, разошёлся по огромному пространству, однако в ответ не вернулось даже эхо.
Словно услышать его было некому.
Чонсон подумал, что опустил голову.
Именно подумал. Проверить это он не мог.
В полной темноте любое движение теряло смысл. Неважно, поворачивал ли он голову, поднимал ли руку — никакой разницы не ощущалось.
Говорят, глаза со временем привыкают к мраку. Здесь не привыкали.
Вокруг оставалось одно чёрное море.
Чонсон не тонул и не всплывал. Просто существовал на границе воды, будто погружённый в неё лишь наполовину.
«Ничего не понимаю».
Время тянулось среди бесконечных мыслей.
В этом неизвестном месте Чонсону оставалось только думать.
Сколько прошло времени, определить было невозможно.
Но мало быть не могло.
Он вспоминал всё, что только приходило в голову, перебирал события снова и снова, а вокруг не менялось ничего.
Попытки пошевелиться не давали результата. Тело словно лишили свободы.
Непонятно было даже, как он продолжает мыслить.
«Почему я вообще жив?»
Этот вопрос возвращался уже в сотый раз.
Чонсон должен был умереть.
Предугадав движение апостола в человеческом облике, он шагнул вперёд и ударил копьём изо всех сил.
Иначе Изабель погибла бы.
Он не мог позволить будущему, в котором она умирала, стать реальностью.
В итоге копьё пронзило сердце апостола — вероятно, её ядро.
А ладонь апостола пробила самого Чонсона.
В последний миг он успел увидеть зияющую рану в груди и кровь, заливавшую тело.
Такое убивает мгновенно.
О том, что случилось дальше, Чонсон не помнил ничего. Но выжить после этого было невозможно.
Последнее воспоминание оставалось слишком ясным, чтобы питать пустые надежды.
«Тогда почему я не чувствую себя мёртвым?»
Он едва не рассмеялся.
Реальность прямо говорила: он погиб.
А все ощущения утверждали обратное.
Чонсон словно продолжал жить.
Он по-прежнему плыл в чёрном море и не мог двинуться, но чувствовал себя всё отчётливее.
Каждая частица существования повторяла: «Ты жив».
— На рай это точно не похоже...
Произнеся слова вслух, Чонсон невольно подумал о худшем.
Может, перед ним загробный мир?
Тогда это место скорее напоминало ад: одиночество, бесконечная тьма и ничего больше.
Снова потянулось время.
Мысли ходили по узкому кругу.
Чонсон хотел отвлечься, унять скуку и одиночество, от которого можно было сойти с ума. Но память упорно возвращала его к последнему дню.
«Успели ли вылечить Изабель?»
«Умер ли апостол от моего удара?»
«Правда ли я ни о чём не жалею?»
«Что стало с Кали, которая внезапно исчезла во вспышке света?»
Он снова погрузился в поток вопросов.
Постепенно чувства начали остывать.
Мысли упрощались, лишние образы исчезали.
Чтобы не замечать одиночества и страха, Чонсон просто продолжал дышать.
«Наверное, было бы лучше, если бы всё уже закончилось».
Воля слабела.
Он пытался собраться и найти надежду, но не находил.
Теперь Чонсон до конца понимал, почему человек не может жить один и почему ему необходим свет.
Без других людей он перестаёт быть собой.
Без света — перестаёт жить.
Ни один человек не должен выдерживать такое.
Смерть казалась милосерднее.
Пусть ощущения и твердили, что он жив. Лучше было исчезнуть окончательно, раствориться в небытии, чем оставаться здесь.
Хе-хе...
С губ сорвался безумный смешок.
За долгие часы — или годы — Чонсон немного привык управлять телом во тьме.
Но делать всё равно было нечего.
Он оставался один.
В конце концов Чонсон перестал открывать глаза.
Открыты они или закрыты — вокруг одна и та же темнота. Проще было не смотреть и воображать что-нибудь другое.
На удивление, образы пришли самые простые.
Знакомые места Академии. Люди, которых он встретил в этом мире.
И прежде всего женщины, с которыми его связала судьба.
«Самое счастливое время».
Рядом с ними Чонсон сильнее всего чувствовал, что живёт.
Иногда он даже спрашивал себя, имеет ли право быть настолько счастливым день за днём.
Кали, Аделия, Карите, Милия, Глесия...
Их лица возникали перед глазами с такой ясностью, будто стояли рядом. Следом приходили воспоминания о недавних днях, проведённых вместе.
Чонсон хотел слишком многого и связал себя сразу со всеми.
Он не мог отказаться ни от одной и не хотел никого отпускать.
Спрашивая их мнение, в глубине души он надеялся, что каждая примет его.
И случилось чудо.
Они приняли.
Даже та, от кого он ожидал отказа, осталась рядом.
Воспоминания о каждом прожитом с ними дне понемногу согревали душу.
Безумный смех прекратился.
Чонсон закрыл глаза и надолго ушёл в прошлое.
Тогда ему было слишком хорошо.
Он был по-настоящему счастлив.
Наверное, именно поэтому теперь, среди тьмы, где разум уже трещал по швам, хотелось возвращаться к этим дням снова и снова.
Постепенно желание превратилось в необходимость.
Он вспоминал их уже не потому, что хотел.
Он обязан был помнить.
«Пока не разрушился мой разум...»
Пока не исчезло последнее, что делало его человеком.
Чонсон цеплялся за их лица, пытаясь удержать собственное расплывающееся «я».
Но и эта граница начала стираться.
— Неужели я захотел слишком большого счастья?.. — прошептал он.
Может, всё это было расплатой за непомерную жадность?
Он желал любви, которой не заслуживал. Хотел отношений сразу с несколькими женщинами и получил их.
Вот почему теперь оказался в этом кошмаре.
«Нет».
Чужая мысль прозвучала внутри, и Чонсон замер.
Сначала он решил, что это слуховая галлюцинация.
Что тьма наконец свела его с ума.
А потом отчаянно захотел услышать снова.
Хотя бы один раз.
«...Ты не сделал ничего плохого. И не просил слишком многого».
Теперь мысль прозвучала сильнее.
Чонсон перестал двигаться и даже думать. Он вслушивался в смысл, повторяя каждое слово.
«Поэтому... не вини себя».
Ничего подобного он прежде не испытывал.
Звука не было, однако слова отчётливо звучали в сознании.
Женский голос.
Совершенно незнакомый.
«...Ты сделал всё, что мог. Никто тебя не обвиняет».
Постепенно обращение менялось.
Казалось, голос говорил не с ним.
Сначала он утешал Чонсона, будто пытался успокоить. Но чем дольше продолжался этот беззвучный монолог, тем яснее становилось: слова предназначены кому-то другому.
«Всё хорошо. Ты вернёшься... Снова станешь собой. Не бойся. И не сдавайся... Я всегда... да, всегда буду рядом. Поэтому, прошу тебя...»
Теперь голос словно захлёбывался рыданиями.
Чонсон слушал, а внутри поднималось чувство, которого он не мог объяснить.
Он никогда не слышал эту женщину.
И она обращалась не к нему.
Но сердце всё равно откликалось на каждое слово.
Будто одновременно они предназначались и ему.
«Почему?.. Почему ты вместо меня...»
Мысли продолжали звучать.
И вдруг во тьме что-то вспыхнуло.
Сквозь закрытые глаза пробился свет, которого здесь быть не могло.
Чонсон медленно открыл их.
Перед ним действительно возникло нечто яркое.
Но это был не свет.
Посреди чёрного пространства проступал ясный образ.
Он походил на воспоминание.
На чужое воспоминание, никогда не принадлежавшее Хан Чонсону.