Я постучал в дверь и замер.

— Кто там? — донёсся спокойный голос.

Я глубоко вдохнул.

— Хан Чонсон. Наставница Кали, я хотел бы немного поговорить, если у вас найдётся время.

Сердце колотилось. Она могла отказать. Могла настолько разочароваться из-за вчерашних слухов, что не пожелала бы меня видеть.

После короткой паузы прозвучало приглашение войти.

В кабинете Кали встретила меня странным, непроницаемым взглядом.

— Садись. Я заварю чай.

— Спасибо.

Вскоре передо мной появилась чашка. Тонкий аромат листьев наполнил комнату. Кали села напротив, но, в отличие от обычного, не заговорила первой.

Некоторое время мы молча пили чай.

— Наставница Кали, я решил, что обязан всё объяснить.

Слова давались с трудом.

— Что именно?

— Слухи обо мне.

Я сразу перешёл к сути. Кали посмотрела на меня и медленно выдохнула.

— Хан Чонсон, скажу сразу: я не собираюсь придавать слухам большого значения. Когда соглашалась на наши отношения, я понимала, что они будут сложными. Поэтому, если ты пришёл только из-за тревоги за меня, можешь успокоиться. Со мной всё в порядке.

Спокойный ответ лишил меня слов.

Именно это я хотел услышать. Я пришёл, чтобы поддержать её и убедиться, что она не страдает.

Однако легче не стало.

Кали ни разу не посмотрела мне в глаза. Она говорила, глядя на чашку.

Одного этого хватило, чтобы понять правду.

«Ей совсем плохо».

Она заставляла себя произносить удобные слова.

— Наставница.

Кали неохотно подняла взгляд.

— Вы ничего от меня не хотите?

— Чего я должна хотеть? Почему ты спрашиваешь?

— Если есть хоть что-то, скажите.

Я решил не обходить её чувства стороной.

— Вопрос неожиданный. Спасибо, что спросил, но мне ничего не нужно. Меня устраивает то, что есть. Я ведь сказала: всё в порядке.

Я протянул руку к её ладони. Кали сразу заметила движение.

В глазах мелькнуло колебание: принять прикосновение или отстраниться.

Я остановился, не коснувшись её пальцев.

Сейчас нельзя было действовать привычным способом.

— Нет. Вам совсем не хорошо.

— Что?

— Если вы злитесь на меня, скажите. Если обижены — тоже. Не нужно скрывать.

— С чего ты взял? Я уже сказала, что всё нормально.

Мы словно шли по параллельным дорогам.

Хорошо, что я не попытался взять её за руку.

«Нельзя замять это лаской».

Сначала я хотел успокоить Кали прикосновениями. Но её сомнение было слишком явным. Если бы я попытался заглушить разговор нежностью, это выглядело бы трусостью и дешёвой манипуляцией.

Я и без того поступал эгоистично, связывая себя с несколькими женщинами. Пусть так вышло не по заранее составленному плану, реальность от этого не менялась.

Если я хотел получить любовь нескольких людей, то обязан был принимать не только их радость, но и боль, ревность, гнев.

Я не имел права действовать наугад, а потом надеяться, что всё само уладится.

Я снова обратился к Кали и встретился с ней взглядом.

В её красных глазах отражалось моё лицо. И внезапно я подумал, насколько невероятно, что она вообще ответила на мои чувства.

Её любовь и сейчас казалась незаслуженным даром.

— Что бы вы ни сказали и ни сделали, я приму.

— Хан Чонсон, сколько раз повторять? Со мной всё в порядке.

— А я вижу обратное.

— Ты издеваешься?

Голос постепенно становился резче.

«Вот так лучше».

Пусть это звучало странно, но я считал, что нам нужно хотя бы раз столкнуться по-настоящему. Кали не обязана вечно принимать меня с безграничным терпением. Я и сам не хотел, чтобы она молча всё терпела.

— Я не хочу делать вид, что этот разговор ничего не значит.

— Я не понимаю, чего ты добиваешься. Я сказала, что всё хорошо. Почему нельзя на этом закончить? О чём ещё ты хочешь говорить?

В её голосе появилось раздражение. Мне стало легче — гораздо легче, чем от вынужденного спокойствия.

— Потому что ничего не закончилось.

— Да что с тобой сегодня? Я не хочу повышать голос и портить нам обоим настроение. Всё уже сказано. Пожалуйста, уходи. Мне нужно побыть одной.

Она начала открыто отталкивать меня, и только теперь разговор стал честным.

Я понимал, насколько глупо это выглядит. Можно было принять её слова, уйти, а при следующей встрече снова улыбаться и обмениваться нежностью. Вместо этого я упрямо бередил рану.

Я намеренно доводил Кали до гнева.

Она отвернулась, но я всё равно считал это необходимым. Если сейчас замести обиду под ковёр, воспоминание останется. Однажды, во время более тяжёлой ссоры, оно вернётся и ударит сильнее.

Я не хотел, чтобы между нами копилась такая тяжесть.

— Хан Чонсон, уходи. Сейчас я не желаю больше разговаривать.

— Это из-за Милии?

Кали резко повернулась. Взгляд стал ледяным.

До этого в нём были раздражение и желание закрыться. Теперь появилась настоящая злость. Я невольно напрягся, но отступать уже не имел права.

Сам выбрал эти отношения — сам должен выдержать последствия.

— Да. Из-за неё. Раз уж ты добился ответа, слушай. Мне плохо с тех пор, как я услышала вчерашний слух. Сегодня я смотрела на тебя и не чувствовала никакой радости. Раньше мне всегда хотелось тебя видеть. А сегодня — ни разу. Я вообще не хотела встречаться с тобой.

Слова вырывались одно за другим. Наконец я понял, что она переживала всё это время.

Я снова протянул руку и взял её ладонь.

— Отпусти.

Я сжал пальцы крепче.

Кали выглядела холоднее, чем в день нашей первой встречи: острый взгляд, плотно сомкнутые губы, неподвижное лицо. И всё же теперь я мог смотреть прямо.

— Вы сказали, что заранее понимали, какими будут наши отношения.

— Отпусти мою руку.

Кали резко выдернула ладонь.

Боль прострелила пальцы, но я неожиданно улыбнулся.

— Ты ещё смеёшься?

Теперь я видел её настоящую. И думал о том, что мог ещё очень долго не узнать эту сторону Кали.

Когда она снова позволит себе так рассердиться?

За холодной внешностью скрывался удивительно тёплый человек. Если бы я вёл себя достойнее, до такой сцены, скорее всего, не дошло бы. Кали умела прощать и принимать.

«Мудак здесь только я».

В наших отношениях проблема действительно исходила от меня.

Но сейчас это уже не имело значения.

Я снова протянул руку. Кали опять ударила по ней, на этот раз сильнее. Ноготь рассёк кожу, и по тыльной стороне ладони потекла кровь.

Я не отступил.

— Хан Чонсон... Мне правда плохо. Поэтому уйди сегодня. Я не хочу продолжать ссору. Мне ненавистно слышать от тебя имена других женщин. Ненавистно, когда ты открыто рассказываешь о них. Лучше бы ты молчал. Тогда я смогла бы принять всё и снова сказать, что со мной всё в порядке. Поэтому...

Увидев кровь, Кали стала говорить тише. Гнев начал отступать.

Я почувствовал себя последним дерьмом. Чтобы вынудить её открыться, пришлось намеренно довести до предела.

«И всё же иначе нельзя».

Я уже научился говорить с женщинами увереннее, но далёк от совершенства. Не способен построить идеальные отношения со всеми и никогда не ошибаться.

Зато я понимал одно: иногда нужно столкнуть чувства, а не обходить их.

— Я люблю вас. Поэтому должен видеть и эту сторону. Не подавляйте то, что чувствуете. Вы имеете право злиться на меня и говорить о боли.

Кали замерла.

Если бы мы снова замяли разговор, однажды её сердце могло отдалиться от меня. Поэтому сейчас нужно было открыть всё, пусть и таким болезненным способом.

Я хотел показывать только лучшее. Хотел, чтобы она никогда во мне не разочаровывалась, потому что сам любил её.

Но это было невозможно.

Мои поступки уже создали ситуацию, в которой разочарование неизбежно. Значит, я обязан хотя бы давать ей возможность вовремя высказать обиду. Невысказанная обида остаётся комом на сердце, и именно она чаще всего отдаляет людей друг от друга.

— И что мне делать, когда ты вдруг говоришь подобное?.. — растерянно спросила Кали.

— Я ничего не навязываю. Просто говорите со мной честно. Можете сердиться, можете быть резкой. Я приму любое чувство. Только не заставляйте себя молчать.

Я снова поднёс окровавленную руку к её пальцам.

Даже если она опять оттолкнёт, я был готов.

Но на этот раз Кали не убрала ладонь.