Пока Ария не освободила меня, я жил в непрерывном смятении.

Безымянный человек, чьи воспоминания мне довелось увидеть, обладал силой, какой я прежде не встречал. То, на что он оказался способен, поистине потрясало.

Кто посмел бы унизить его или назвать слабым? Его воля сияла так ярко и была так несокрушима, что невольно казалась почти возвышенной.

И всё же итог оставался прежним: он проиграл апостолу.

«Дело хуже некуда».

Я понимал, что вижу события далёкого прошлого, однако от этого они не давили на меня меньше.

Через равные промежутки времени раздавался скрежет натягивающихся цепей.

Лязг.

Над багровым морем разворачивалось зрелище, которое иначе как кошмаром не назовёшь. Сереброволосый апостол в человеческом облике, словно исполняя данное обещание, истязал мужчину.

Цепи рвали его тело, и из разорванной плоти хлестала кровь.

Но он даже не стонал.

Я видел только его помутневшие глаза. Он истратил собственную душу, чтобы пробудить ослепительную силу воли, и всё равно не одолел апостола. В его взгляде застыла пустота человека, который окончательно понял тщетность своих усилий.

Хуже всего было то, что пытка, казалось, не имела конца.

Картина повторялась снова и снова, будто кто-то хотел навеки выжечь её в моей памяти.

«Этого апостола не победит никто…»

Если в мире существует существо такой силы, есть ли у человечества будущее?

Мне хотелось отвернуться, но я не мог отвести глаз. Я чувствовал, что обязан смотреть. Слишком страшная истина открылась передо мной, чтобы позволить себе её не заметить.

Пугала не только безмерная мощь апостола. Куда страшнее было то, как он ею распоряжался. Это была уже не просто сила, а власть, почти равная всемогуществу. Он творил настоящие чудеса.

Мужчина должен был умереть. Апостол возвращал его к жизни, снова причинял боль, восстанавливал истерзанное тело и начинал всё сначала.

Именно поэтому он казался богом.

От этой мысли становилось по-настоящему страшно.

Пока я пытался осмыслить увиденное, апостол продолжал нашёптывать:

— Разве ты не хочешь наконец избавиться от этой чудовищной боли?

— Я всего лишь предлагаю освободить тебя от вечного круга мучений.

— Я даю тебе шанс отказаться от жалкой, ничтожной человеческой жизни.

Его голос звучал сладко, почти ласково.

От такого предложения невозможно было отказаться.

«Он должен согласиться».

Даже у меня, беспомощного наблюдателя, возникла эта малодушная мысль. Мужчина уже сделал всё, что мог. Он посмотрел смерти в лицо и всё равно вступил в бой с апостолом.

Чего ещё можно было от него требовать?

Он проиграл и теперь терпел бесконечные мучения.

Очередной приступ боли прошёл по его телу. И вдруг в погасших глазах медленно появился свет.

Я не поверил себе.

Когда мужчина заговорил, по моему бесплотному телу прошла дрожь.

Неужели даже такая пытка не сломила его?

Цепи лишили его возможности сопротивляться, но он вновь обрёл себя. Теперь он смотрел на апостола с ясной, неприкрытой ненавистью.

— После всего, что ты перенёс, ты снова отвергаешь моё предложение? — в голосе апостола прозвучало недоумение.

Я невольно покачал головой.

«Хватит».

Я больше не хотел видеть его страдания.

В какой-то миг мне отчаянно захотелось, чтобы он принял предложение. Отказ уже ничего не мог ему дать.

Я видел его прошлое и знал: любимая погибла. Погибли и товарищи, которыми он дорожил и которых пытался защитить.

К концу своих воспоминаний он остался совершенно один. Он спас Империю, уничтожив неисчислимое множество апостолов, но Империя отвернулась от него и продолжала пользоваться им как орудием.

И вот теперь он столкнулся с врагом, которого не мог победить.

«Что у него осталось?»

Я не видел ничего.

У него действительно не осталось ничего.

— Я никогда перед тобой не склонюсь.

— Почему? — апостол криво улыбнулся. — Неужели после этого тебе станет хуже? Напротив, это самый лёгкий путь. Ты получишь покой. Более того, узнаешь счастье, которого тебе не довелось испытать человеком.

Я ждал ответа мужчины, затаив дыхание.

Апостол был прав: хуже уже не будет.

«Может, лучше…»

Я даже подумал, что ему следовало бы отомстить Империи, которая так безжалостно от него избавилась. Ненависть к людям, загнавшим его в эту бездну, на миг оказалась сильнее моей ненависти к апостолу — врагу всего человечества.

— Говоришь, мне станет легче… — мужчина усмехнулся.

Улыбка у него была совсем не такая, как у апостола. И всё же в его глазах я увидел бездонную злобу.

Иного слова я подобрать не смог.

Человек, чья воля казалась мне чистой и сияющей, внезапно источал такую ненависть, что рядом с ней меркло всё остальное.

— Как мне может стать легче, если я перед тобой склонюсь?

— О чём ты?

— Я буду помнить всех, кого ты убил. Своими руками или чужими — неважно. Среди них были мои родные. Мои товарищи. И после этого ты предлагаешь мне покой?

Его низкий голос отрезвил меня.

Только теперь я понял, насколько ошибался.

Дело было не в том, что он не хотел склоняться. Он не мог.

Все бессмысленные приказы Империи, всё унижение, которому он покорно подвергался, имели одну причину.

«Он ненавидит апостолов».

Эта ненависть укоренилась в нём так глубоко, что собственная жизнь давно перестала что-либо значить.

Апостол молча смотрел на мужчину, а я всё повторял про себя:

«Не может склониться».

Не «не хочет», а именно «не может». Разница казалась незначительной, однако именно она поразила меня сильнее всего.

Наконец апостол заговорил. Теперь его голос был холоден. От прежней мягкости и снисходительности не осталось и следа.

— Тогда ты останешься здесь навечно. Ты никогда не покинешь это место. Я не позволю тебе даже умереть.

* * *

Пальцы Кали едва заметно дрожали, когда она гладила Чонсона по волосам.

Она всё ещё не могла поверить, что её самое отчаянное желание исполнилось.

Гнев, который она испытывала к апостолу, погас в одно мгновение. Все мысли сосредоточились на человеке перед ней.

Он крепко спал.

Кали слышала его тихое дыхание.

Он был жив.

Он находился рядом — настоящий, осязаемый. Она могла смотреть на него и касаться его рукой.

С тех пор как Кали вошла в кабинет, прошло уже несколько часов. Она потеряла счёт времени, но по-прежнему не могла отвести от него глаз.

Стоило ей увидеть спящего кадета Хан Чонсона, как сердце наполнялось счастьем, которому она сама не находила объяснения.

Это было огромное облегчение. Настоящая радость.

«Слава богу».

Он вернулся. Снова оказался рядом.

Больше ей ничего не было нужно.

Сердце, которое столько дней разрушалось от страха, наконец обрело покой. Теперь весь мир казался ей светлее.

— Кали?.. — донёсся голос с другой стороны дивана.

Она подняла голову и встретилась взглядом с Изабель.

— Да, леди Изабель.

Собственный голос показался Кали непривычно мягким. В нём больше не было ни холода, ни безразличия. Теперь она могла отвечать Изабель спокойно.

— Может быть, вам стоит поесть?

— Я не голодна.

Изабель выглядела встревоженной, но Кали лишь покачала головой. За окнами верхнего этажа уже наступило утро, а она всё равно не чувствовала голода.

— Лучше поешьте вы. Вам и сейчас нелегко. Не стоит ждать меня.

— Нет… Я тоже не голодна.

Кали не стала настаивать.

Она видела, что Изабель смотрит на Чонсона, лежавшего между ними на диване. Поэтому ей не хотелось уговаривать её уйти.

Кали вдруг представила, как они выглядят со стороны: две женщины сидят возле мирно спящего юноши и не сводят с него глаз.

Она невольно улыбнулась.

«Изабель тоже настрадалась…»

Лишь теперь, когда тревога отступила, Кали смогла понять её чувства.

Изабель должна была защищать Чонсона, но не сумела. Всё это время она несла на себе тяжесть вины.

Конечно, она тоже не могла уйти.

Чонсон был жив. Одного этого оказалось достаточно, чтобы удержать их обеих рядом.

— Господи, ну и упрямые же вы… — вздохнула Ария. — Ладно, велю магам принести еду сюда.

Кали невольно улыбнулась.

— Спасибо… Я правда вам бесконечно благодарна.

Она осторожно повернула голову к Арии.

Среди белоснежных волос лицо главы Башни магии казалось особенно светлым. В её облике было что-то почти неземное.

Именно благодаря ей кадет Хан Чонсон снова был жив и лежал перед Кали.

Одного этого было достаточно, чтобы считать Арию спасительницей.

— Да хватит уже, — пробормотала та и поспешно отвела взгляд.

Но благодарность Кали от этого не уменьшилась.