Контент удален!

Служащий Бирта не пошёл навстречу тем, кто хотел растащить состояние рода Рунос, и в итоге, сумев уберечь лишь последний лист, вынужден был уйти из банка.

Так и его дочь, учившаяся банковскому делу, служащей стать не смогла.

Просмотрев последний лист, Эйприл спросила:

— Если взыскать все эти векселя, хватит ли, чтобы доплатить за судно?

На её слова Милле Бирта с сожалением покачала головой.

Бирта достала счёты и сказала:

— Рунос — это ведь торговые суда, и я понимаю, что вам хочется сохранить корабль. Но, как ни считай, это невозможно. Остаток платежа и так уже просрочен дальше некуда. Если не продать его как можно скорее, он, напротив, обернётся долгом.

— …

Раздобыть денег на доплату Эйприл сейчас было негде.

В конце концов Эйприл не оставалось ничего, кроме как согласиться продать судно.

К счастью, выручки от продажи судна вполне хватило бы, чтобы содержать поместье и тихо дожить остаток дней.

Покончив с делами и выйдя из банка, она увидела, что уже больше восьми и солнце совсем зашло.

Насущный денежный вопрос был улажен, но на душе было тяжело оттого, что не удалось сохранить даже единственный, последний торговый корабль — сам символ рода Рунос.

Прижимая ладонью виски, в которых от чувства вины отдавалась даже головная боль, Эйприл стояла на стоянке карет у площади и махала рукой, ловя проезжающие экипажи.

Но всякий раз, стоило карете притормозить перед ней, кучер, узнав лицо Эйприл по газетному снимку, в ужасе гнал прочь.

Когда Эйприл на шаг вышла на дорогу и замахала руками, очередная карета, будто нарочно вознамерившись её сбить, понеслась прямо на неё.

Пока Эйприл, оцепенев, не могла шевельнуться перед несущимися лошадьми, чья-то рука резко дёрнула её к себе.

Карета, не останавливаясь, промчалась мимо, и Эйприл лишь потом с дрожью перевела дыхание.

Когда она медленно обернулась, Педжин, всё ещё обнимавший её рукой, хмурясь, смотрел на неё сверху вниз.

Эйприл взглянула на него снизу вверх и спросила:

— Зачем?

— «Зачем»? Ты что, не понимаешь, что происходит?

И правда.

Эйприл и самой её вопрос показался странным.

Оттолкнув Педжина рукой и высвободившись из его объятий, она сказала:

— И не боишься же.

— Ты всё это время чудно говоришь. Это я-то не боюсь?

— А как же — своими глазами видел, как падают полицейские, и всё равно мне помогаешь? Это беспечность.

Эйприл, не умевшая принять бескорыстную доброту, вместо благодарности упрекнула его, и лицо Педжина исказилось.

— Да лучше вообще молчи. Когда ты помалкиваешь, ты куда приятнее. Молчишь — так хоть лицом красива.

— Это тебе лучше помолчать. Ухитряешься даже похвалу сказать так, что противно.

— И где в моих словах похвала?

— Сам сказал, что красивая.

— Это просто факт. Да и лицо это не в моём вкусе.

Сказав это, Педжин окинул взглядом лицо Эйприл.

От взгляда, который явно норовил её задеть, Эйприл опешила и резко отвернулась.

Разумеется, она понимала, что первой придралась к тому, кто её же и спас.

Оттого ли, что это первый после домашнего ареста хоть сколько-то «знакомый» человек?

Стоило ей увидеть лицо Педжина, как крайнее напряжение, которое все семь лет паразитировало на её теле, самую малость ослабевало.

А после этого она принималась ворчать, точно ребёнок, который капризничает с тем, кто его любит.

Какое там любить — тут скорее ненависть.

Да и лицо-то моё ему, вон, не по вкусу.

Так или иначе, за придирки ей было совестно, но эти рассуждения о вкусе всё равно были неприятны.

Ведь она прекрасно знала, какие лица нравятся Педжину. Вкусы у братьев, и правда, были в точности одинаковые.

Возможно, говоря о вкусе, Педжин снова вызвал в памяти лицо Хайди Диеус.

Дождь всё не унимался, и, пока Эйприл пыталась поймать карету, стало совсем поздно, и карет больше не было видно.

Педжин глянул на башню с часами на краю площади и сказал Эйприл:

— Одолжу тебе карету.

Педжин достал перчатки и стал натягивать их на руки.

Увидев, что перчатки он надевает только теперь, Эйприл поняла, что Педжин не случайно проходил мимо и помог ей.

Видно, он бежал, не успев даже натянуть перчатки.

С чего бы это? В детстве только себя и знал — а тут, гляди-ка, о ком-то подумал.

Эйприл невольно двинулась за ним, но, волоча длинное платье по грязи, за быстрым шагом Педжина поспеть не могла.

Все семь лет, что Эйприл не с кем было идти в ногу, он провёл среди пылких, полных сил юнцов военного училища. Их шаг никак не мог совпасть.

— Педжин, погоди.

На её зов Педжин остановился и обернулся к Эйприл. А потом ошарашенно переспросил:

— Ты чего за мной идёшь?

— Сам сказал, что одолжишь карету.

— Зачем в этом платье месить грязь? Стой где стоишь. Я скоро вернусь.

Сказав так, он было направился к карете, но, видно, что-то никак не укладывалось у него в голове, и Педжин, скорчив донельзя недовольную мину, вернулся.

— Потерпи. Не хочу пачкать свою одежду.

С этими словами Педжин опустил колено ей на подъём ноги. И принялся завязывать развязавшийся шнурок на туфле Эйприл.

— Чудо, что ты ещё не упала.

Эйприл вздрогнула от его неожиданного жеста, но, поняв, что это ради неё, тут же успокоилась.

Особой тяжести на подъёме ноги не чувствовалось. И оттого, что он и вправду делал это лишь потому, что не хотел пачкать одежду, ей отчего-то стало немного смешно.

Тогда и шнурок можно бы не трогать — а его-то, выходит, надо перевязать.

Это её насмешило, и Эйприл, стоя на месте, прикрыла рот рукой и засмеялась.

На смех, всё-таки прорвавшийся сквозь её тонкие пальцы, Педжин поднял голову и посмотрел на неё.

— Что смешного?

— Ты.

— А, у меня и правда такое лицо, что от одного взгляда смех разбирает.

На эти слова Педжина Эйприл на этот раз рассмеялась уже в голос, звонко.

Странно, но, смеясь, она плакала.

Сколько же лет прошло с тех пор, как она смеялась от настоящей радости.

Ясно было одно: это было ещё при жизни родителей.

Ладонью, которой прикрывала рот, Эйприл теперь закрыла всё лицо.

Слеза скатилась по ладони и капнула вниз. Всё равно шёл дождь, так что этого было почти не заметно.

Завязав шнурок и поднявшись, Педжин сказал:

— Ты смеёшься или плачешь?

— Смеюсь.

— У тебя, гляжу, от смеха слёзы так и льются.

Договорив, Педжин достал платок.

И, развернув его, повязал на запястье Эйприл, закрывавшей лицо обеими руками.

— Подожди немного.

И Педжин направился к ждавшей его карете.

Эйприл ещё немного постояла на месте, кое-как унимая слёзы, и посмотрела на повязанный на запястье платок.

Тем временем перед ней остановилась карета.

Кучер был бледен как смерть от того, что придётся везти Эйприл по ночной дороге, но ослушаться приказа Педжина грозило вполне реальными последствиями, и он нехотя всё же подогнал карету.

Педжин, сидевший рядом с кучером, спустился, открыл дверцу и сказал:

— Мы снова будем осматривать поместье Рунос. Как определимся с днём, сообщу тебе заранее.

— Как хочешь.

И Эйприл жестом попросила закрыть дверцу.

В ту ночь, вернувшись в поместье Рунос, Эйприл долго не могла уснуть.

Все минувшие семь лет её посещали похожие мысли, а сегодня вся беда была в том, что всё, что приходило в голову, было не таким, как обычно.

Вина за то, что рассталась с судном, страх перед церковью — и тому подобное.

И, что странно, ярче всего среди этого всплывало колено, касавшееся подъёма её ноги.

Отчего она тогда так расхохоталась — теперь, когда она это вспоминала, ей было отчего-то неловко.

Она силилась стереть из головы всё ласковое — а та маленькая тяжесть, наоборот, взяла и пробилась ей прямо в грудь.

Эйприл силилась забыть эту тяжесть. К счастью, стоило ей вспомнить обиду на его брата, как рядом с этим сильным чувством тяжесть понемногу таяла.

В ту ночь во сне к ней пришли родители. Когда она сказала, что виновата — рассталась с судном, — они, улыбнувшись, ответили, что на свете нет ничего важнее её самой.

Она и покапризничала, и погуляла по всё ещё прекрасным владениям Рунос.

Это был сон, в котором слышишь лишь то, что хочешь услышать, и делаешь лишь то, что хочешь. Отрадный сон ей снился впервые с тех пор, как умерли родители.