Контент удален!

Педжин перелистывал протокол и цокал языком.

Пустые места были старательно заполнены всякой чепухой: будто после семнадцати минут первого Эйприл стала моргать в среднем на семь раз больше, чем до того; будто в коридоре температура была на градус выше, чем там, где она сидела, — и прочей ерундой.

Педжин снял трубку внутреннего телефона на стене управления. И, швырнув протокол на стол, произнёс:

— В столичном управлении, я гляжу, полицейские только годами вышли, а толку от них никакого. Здесь у вас что, дом отдыха перед пенсией?

На это начальник столичного управления герцогства смущённо сказал:

— Не будьте так суровы.

— Я ведь не сказал ничего неверного — а звучит сурово? Как же тогда прикажете говорить? Не слишком ли вольготно вы тут устроились?

Начальник столичного управления был и годами, и чином куда выше Педжина, но указать на дерзость юноши — полицейского, присланного из империи, а главное, единственного кровного родича герцога — не мог.

Не отрываясь от телефона, Педжин сзади ухватил за воротник Эйприл, которая, засмотревшись в окно, вот-вот готова была вывалиться наружу.

Эйприл обернулась с недовольным видом, но он, не обращая на неё никакого внимания, продолжал:

— Это я-то устроился вольготно? Человеку, который вдали от семьи тянет полицейскую лямку в империи?.. Ладно, хватит. Накажите здешних полицейских, поставьте мне выпивку — и на том кладу трубку.

Выговорившись и бросив трубку, Педжин сказал сверлившей его взглядом Эйприл:

— Ну что? Чего уставилась?

— Я что, ребёнок? Не свалюсь.

— Дети как раз так и думают. Самомнение раздутое.

Ей и без того было противно, что с ней обращаются как с ребёнком, а после такого ответа Педжина стало и вовсе тошно.

Эйприл съязвила:

— Совсем не изменился. Хоть бы чуть-чуть.

— И не должен меняться — я и так хорош.

От такой наглости она опешила.

Хотелось было добавить ещё словцо, но за семь лет она вовсе разучилась разговаривать и в перепалке наверняка бы проиграла — а потому просто отвернулась к окну.

Заодно снова выглянув наружу, она с деланым безразличием спросила:

— Говорят, церковь потребовала передать ей суд?

— Ведьмы ведь по их части. Точнее, они сами считают, что это по их части.

— А Миллер как считает?

Подстроившись под её деланое безразличие, Педжин ответил как ни в чём не бывало:

— Брат хотел бы сдать тебя церкви.

— Боится, что я убью герцога с герцогиней? Да как?

— Кто знает. Будь ты ведьмой, это и впрямь было бы возможно.

От безучастного лица и ответа Педжина Эйприл невольно вздохнула.

После всего услышанного дело и ей самой казалось странноватым.

Ведь именно она лучше всех знала, что в поместье с перекрытым газом каждый день загорается свет.

Тот туман она тоже испытала на себе. Просто не знала, что там кто-то погибал.

Эйприл понимала: доказать свою невиновность она сможет, только если не найдётся ни единого доказательства, что эти два сверхъестественных случая связаны между собой.

К счастью, отыскать такое доказательство было трудно и полиции.

Разгромить организованную банду, что угрожает порядку в герцогстве, или контрабандистов, засевших по большей части у побережья, — и то было бы проще.

Выловить браконьеров, что объявляются без конца, — и то легче.

Да и для будущего самого Педжина так было бы лучше.

Именно такие зримые заслуги помогают полицейскому продвинуться по службе, а сидеть тут, возясь с женщиной, которая семь лет провела взаперти и не знает, как устроен мир, было пустой тратой времени.

По-своему уверившись, что и Педжину неохота ввязываться в это дело, Эйприл спросила:

— Тот туман… все три раза был зимой, верно?

— Да, как раз когда только начинало холодать.

— А в остальном и числа, и дни недели были разные.

— Даже ты — и то докопалась ровно до того, что выяснила полиция.

Этими словами Педжин подкалывал полицию герцогства.

Выходило, что за расследование они выдали то, что известно всякому в герцогстве — даже Эйприл, семь лет просидевшей под замком в собственном доме.

Как и следовало ожидать, доказать её вину они не сумели.

Эйприл спросила:

— А ты сам туман застал?

— Пока нет. В этот раз доведётся.

Педжин всё время жил в империи, а если и наведывался в герцогство, то уж точно не зимой, которая здесь холоднее имперской, — так что застать туман ему не доводилось.

Уже скоро наступит «Ночь ведьмы», когда поднимается туман.

Убедившись, что в протоколе нет ничего дельного, Педжин подхватил с вешалки небрежно брошенный плащ и сказал:

— Выходи.

Как Эйприл и помнила, в кожаных плащах полицейских были устроены отделения для оружия.

Оружия при нём не было, но одного вида этих отделений хватило, чтобы Эйприл стало страшно; вцепившись в оконную раму, она сказала:

— Не хочу.

На это Педжин, застёгивая плащ и затягивая ремень, ответил:

— Тогда оставайся тут. А я поеду осматривать дом Рунос.

— Дом Рунос? Так ты звал меня домой?

— А куда же ещё?

— В церковь.

На ответ Эйприл, в котором смешались настороженность и облегчение, Педжин, даже не взглянув, усмехнулся:

— Не поедем. Нравишься ты мне или нет — это одно, а отдавать суд церкви — значит уронить честь полиции.

Сказав это, он наконец обернулся к Эйприл — и лишь тогда заметил, что её бьёт дрожь. Похоже, она и вправду думала о том, что её могут сплавить церкви.

По побледневшему до самых губ лицу было видно, что она держится на ногах из последних сил.

Решив, что для начала надо вернуть её в дом Рунос, Педжин первым широким шагом вышел из комнаты для допросов, и Эйприл, оторвав руку от рамы, торопливо двинулась за ним.

Стоило Эйприл выйти из управления, как от горожан, что шли следом за тюремной каретой, полетели мелкие камни.

Она нахмурилась и глянула на них в упор — и они, оробев, попятились.

Из толпы доносились всхлипы и вопли тех, кто потерял из-за тумана близких.

— Почему вы не передадите суд церкви?!

— С ведьмой не полиции разбираться!

С этими выкриками люди принялись хватать Эйприл за одежду.

Эйприл, не поспевавшая за быстрым шагом Педжина, в один миг оказалась увлечена в сторону — в сторону церкви.

В тот же миг раздался выстрел, и люди, зажав уши, застыли.

Эйприл тоже оцепенела, но, открыв зажмуренные было глаза, поняла, что это выстрелил Педжин.

Вроде бы под плащом у него не было оружия — где же он его прячет? Как бы там ни было, а этот тип всё-таки стал полицейским.

Пока Педжин, прикрывая её, вёл к карете, Эйприл мимоходом подумала об этом.

С помощью Педжина Эйприл кое-как забралась в карету с распахнутой дверцей.

Успокоилась Эйприл лишь после того, как карета помчалась, прорываясь сквозь толпу.

Дрожащими руками она закрыла лицо. Была и горечь, был и страх, но сильнее всего — гнев.

Жажда возродить род Рунос заполнила собой весь сосуд её чувств.

Но возможно ли это?

Никакой надежды утолить эту жажду не виднелось, и в голове мутилось.

Неужели тогда придётся вечно жить, нося в себе этот неутолимый, страшный гнев?

От непосильного гнева ей хотелось разрыдаться, но она сдержалась.

Плакать было нельзя: вдруг слёзы гнева примут за слёзы страха.

Такой казаться она не хотела ни за что. Уж свой страх она не желала выдавать никому.