Различать солдат, что появлялись со всех сторон, было делом нелёгким.
Наёмники, что явились сюда единственно ради денег, чтобы отработать свою цену, отчаянно сдерживали врага.
Враги, что прибежали сквозь туман, почти все были в состоянии, похожем на бред. Стреляли куда попало, орали, бросали гранаты.
И вот, когда бой на холме уже какое-то время шёл, где-то в поместье раздался грохот. Ханна, что быстрее всех побежала туда, откуда шёл звук, торопливо вернулась к Эйприл и крикнула:
— Госпожа! В большой зале обвалилась стена!
Эйприл направилась за ней в большую залу.
Как Ханна и сказала, от обстрела одна из стен обрушилась. Одна из ставен, что закрывали окно, тоже болталась, будто сейчас отвалится.
Ханна сказала:
— Ставню я выйду и починю. Я хоть и не так, как Фред, но многому научилась у дедушки Баумана!
— Нельзя. Опасно.
Работа, на которую и двумя руками ушло бы время, одной рукой заняла бы времени не вдвое, а во много раз больше.
Эйприл отказала твёрдо, но взгляд Ханны стал ещё твёрже:
— Его высочество великий герцог ведь поручил мне полицейское дело. Если в большую залу просочится туман, горожане внутри в опасности!
— И всё-таки как ты выйдешь туда, где только что был взрыв?
— Госпожа!
Ханна выкрикнула это так, что Эйприл замерла, зажмурилась и снова открыла глаза.
Она вспоминала тот день, когда впервые встретилась с Ханной.
Ребёнок, что потерял на заводе руку и вдобавок остался в долгах.
Та девочка, что накрепко скатала внутри гнев, которого всю жизнь не могла выпустить, незаметно выросла, переросла Эйприл — и теперь звала её.
— Не позволите — всё равно сделаю.
— …
— Вы ведь так нас и растили, и меня, и Фреда.
От слов Ханны Эйприл крепко стиснула зубы.
Так ли? Только так и сумела?
И только укорив себя так, Эйприл дрожаще вздохнула и пробормотала:
— Надо было… растить вас так, чтобы вы только себя и знали.
А ведь мои родители так и делали. Растили так, чтобы я знала: дороже меня на свете нет никого.
Пока Эйприл так думала, Ханна сказала:
— Я и выросла такой, что только себя и знаю. В детстве было не так, а сейчас так.
— Где же это видно? Ты ведь собираешься выйти в это опасное место ради людей.
— Э-э, так это же всё ради собственной чести. Вы ведь тоже, госпожа?
Ханна сказала это и светло рассмеялась.
Эйприл на этот смех безвольно рассмеялась следом.
Ханна была права.
Оттого что прежний глава рода Рунос растил её так, чтобы она только себя и знала.
Оттого и была ей всего важнее собственная честь.
И имя рода в конце концов было не более чем тем, что заставляет её саму сиять.
Эйприл принесла инструменты Баумана и передала Ханне. Увидев это, несколько горожан, что укрывались здесь, вышли следом:
— Ханна, и я помогу.
— Выйдем вместе.
Ханна вместе с вышедшими так горожанами надела одежду, окрашенную красителем, и вышла наружу — чинить ставню и разбитую стену.
Эйприл вместе с горожанами, что остались внутри, повесила перед стеной, как временную меру, гобелен, окрашенный красителем.
Внутри и снаружи все люди поместья Рунос вели смертный бой.
Снаружи поместья без передышки слышались выстрелы и грохот взрывов. Проходила ночь, в которую не было видно и на шаг вперёд.
* * *
Сегодня не должно стать последним днём.
Педжин гнал коня, думая только об этом одном.
К счастью, кони правого острова чуяли, чем страшен туман, что подступал сзади, и, хоть и задыхались, не останавливаясь неслись в ущелье.
Огромное, если смотреть издалека, движется будто медленно, а вблизи выходит иначе.
Скорость, с какой расходился туман, была схожа со скоростью бегущего коня, а то и немного больше.
От бомбардировки, что залетала внутрь ущелья, кони, скакавшие за Педжином, падали, и всадники испускали дух.
Но уцелевшие с перебитой ногой снова садились в седло, а если конь бежать не мог, двигались по ущелью хоть ползком.
Не победу, а выживание.
Выжить и вместе ждать, пока эта минута пройдёт, — продержаться.
Река, что текла по ущелью, была не такой уж глубокой. На правом острове, кроме одной большой реки, почти везде воды было мало.
Обычно Педжин досадовал даже на это малое количество воды.
Чтобы люди селились вместе, не было ничего важнее воды. В конце концов люди селились вдоль той большой реки. Или столица располагалась вокруг озера.
И то, что населения тут было на удивление мало по сравнению с Расой, тоже во многом объяснялось количеством воды.
Но сегодня для людей правого острова, бежавших от тумана, не было ничего благодатнее, чем это малое количество воды.
Переправившись через реку вместе с конями, Педжин прикинул, сколько солдат правого острова добралось. Много. Можно было сказать, что уцелело большинство.
На этот раз с того берега начали переправу расанские солдаты.
Педжин сказал всадникам:
— Здесь уже никуда не денешься. Только то, что мы будем драться, не жалея жизни, и даст нам жить.
Спасаясь от тумана и чтобы перейти последнюю стену правого острова, расанские солдаты переправлялись через реку.
Они всё ближе подходили на дальность выстрела.
Солдаты правого острова по приказу Педжина укрылись и начали стрелять по расанским солдатам. Всадники намеренно сосредоточили весь огонь на тех, кто переправлялся выше по течению.
Река в мгновение ока окрасилась в багровый кровью коней, всадников и расанских солдат. И все расанские солдаты, что касались этой воды, быстро теряли сознание и падали.
Пусть и мелкая, но в глубоких местах река доходила и до пояса.
Стоило от тумана потерять сознание, и расанских солдат в мгновение ока сносило водой вниз.
Расанские солдаты поняли, что переправляться через реку в этом тумане уже поздно.
— Надо возвращаться! Эту реку не перейти!
Офицеры кричали, но их совсем ещё юные голоса до командующего не доходили.
Вернись они, потерпев поражение, — всё равно смерть.
Единственный путь к жизни — этой подавляющей численностью пробиться сквозь ту конницу.
В атаку. В атаку. Снова в атаку!
Дай выжить, дай выжить, дай выжить!
Молитвы командующих обеих стран снова столкнулись на поле боя. И этот густой, тяжёлый туман слоями лёг и за рекой, где была конница правого острова.
И вот, когда расанские атаки заметно ослабли и Педжин приказал отходить за пределы ущелья, он уже плохо видел.
Когда он выпустил кашель, что через силу глотал, чтобы не тревожить солдат, то даже в этой тёмной пелене увидел, что обе ладони густо залиты кровью.
— Скучаю…
Он пробормотал это и тихо закрыл глаза. Сознание медленно уходило.
— Ваше Высочество!
Один из всадников подхватил падающего Педжина. И, посадив его на коня, поскакал.
В ущелье уже не было видно ничего.
Верной ли дорогой они идут, было непонятно. В ущелье, где дорога и без того неясна, вдобавок ничего не было видно.
Были и солдаты, которые в обычное время дорогу нашли бы легко, но у всех у них от тумана перехватывало дыхание, сознание мутилось, и думать как следует они не могли.
Если не выбраться из ущелья, так и умрём?
Когда солдаты уже отчаивались, Педжин, терявший сознание, указал пальцем на что-то:
— Иди за белым.
По всему ущелью были повязаны ленты всевозможных цветов.
Наконец их увидели и всадники.
Всадник, что вёз Педжина, крикнул:
— Его высочество велит идти за белым!
Не успел он договорить, как ехавший впереди всадник из имперской полиции сказал:
— Я буду искать, а вы за мной!
Кони снова поскакали.
Педжин в уходящем сознании слабо усмехнулся.
Белый цвет означал «люблю».
Это был условный знак между ними двумя.
Эйприл, отправляя за ущелье Баумана, Фреда и людей порта Рунос, попросила их повязать ленты.
Среди лент всех цветов, что должны были сбить врага с толку, найти дорогу можно было по белым.
Дорога понемногу проступала. Похоже, люди, услышавшие просьбу Эйприл, наперебой повязывали ленты. Эти бесчисленные ленты тянулись до самого выхода из ущелья.
Педжин узнал дорогу, которую она ему освещала.
Она всегда была его светом.
