Контент удален!

* * *

Миллер Диеус, явившийся в кабинет управления, где сидел Педжин, изливал на него тревогу, точно родитель на дитя, что никак не желает взрослеть:

— Очень тебя прошу, поживи ты в герцогском дворце. А ешь как? Как следует питаешься?

Педжин, которого брат поставил перед собой и принялся отчитывать, с утомлённым лицом отвернулся и сказал:

— Хватит ворчать. Как раз поэтому я и не переезжаю.

— Нечего на меня всё сваливать. Ты просто не переезжаешь, и всё.

— А есть ли вообще причина, по которой мне надо переезжать?

— Будешь появляться в герцогском дворце — глядишь, и женишься.

В герцогстве половина дворянских романов начиналась в галереях герцогского дворца.

Разумеется, был у этого и изъян — измен там случалось не меньше, — но в целом лучшего места было не сыскать.

И даже не будучи из знатного рода, любой мог войти туда — лишь бы было дозволение хозяйки герцогского дворца, Хайди Диеус.

А иначе говоря, без дозволения Хайди Диеус прогуливаться по герцогскому дворцу было невозможно.

На брачные причитания Миллера Диеуса, повторявшиеся при каждой встрече, Педжин со страдальческим лицом отозвался:

— Я сам разберусь.

— Сам? Тебе уже двадцать два. Ничего ты сам не разбираешься. Нет ни одной барышни, которая могла бы сказать, что танцевала с тобой.

Миллер, схватившись за лоб, продолжил:

— Моя вина. Не надо было пускать тебя в военное училище. Надо было дать тебе с кем-нибудь познакомиться в свете.

— Да ходил я в империи на балы, и немало.

На такой ответ Педжина Миллер отнял руку от лба и с невесть откуда взявшейся надеждой во взгляде спросил:

— Это ведь был приказ?

— Ну да, начальство велело ходить.

— И почему же ты перестал ходить?

— Из-за меня начинались склоки.

— Что?

— Барышни между собой дрались, каждая хотела заполучить меня.

На эти невозмутимые слова Педжина Миллер посмотрел на брата с оторопью:

— Не говори такого о себе сам.

— Почему нельзя? Что тут за похвальба? Я это говорю потому, что и правда устал. Что, я один на свете красивый мужчина? Почему они так меня любят?

Миллер не чувствовал в себе сил совладать с ворчанием Педжина и, лишь разок вздохнув, сказал:

— Раз тебя это так утомляет, взял бы да поскорее женился.

— Думаешь, после этого женщины оставят меня в покое?

Миллеру всерьёз захотелось покончить с этой темой.

Но, зная, что смышлёный с малых лет Педжин именно этого и добивается, изводя его, он ещё раз вздохнул, стерпел и продолжил:

— Всё решится, стоит тебе твёрдо смотреть на кого-то одного.

— Уж кому-кому, а тебе такое говорить не годится.

Когда Педжин ответил, почти инстинктивно выказав отвращение, Миллер запнулся и с округлившимися глазами посмотрел на брата.

И немудрено: до сих пор Педжин ни разу не ставил Миллеру в моральный изъян то, что он выбрал Хайди.

Для него это было делом само собой разумеющимся.

Для Педжина Хайди Басанта была само совершенство, а Эйприл Рунос — сплошной изъян.

Так было не только для того мальчика, что уезжал в империю, чтобы стать полицейским, но и для юноши Педжина Диеуса, только что вернувшегося в герцогство.

Педжин жил, видя в брате — к смерти родителей едва достигшем совершеннолетия — замену отцу и матери.

И вот этот самый Педжин сейчас указал брату на его изъян.

Первое, о чём подумал в тот миг Миллер, было то, что младший брат, который был ему как сын, уже стал взрослым.

А следом пришла мысль, не околдовала ли, часом, Педжина та ведьма.

Миллер вызвал в памяти Эйприл, которую теперь толком уже и не помнил.

В памяти людей от неё — с первого выхода в свет и по сей день — осталось, пожалуй, большей частью два образа.

Один — самоуверенная усмешка, что вечно стояла в уголках губ у той, кто всё на свете ставил ни во что, и вскинутый взгляд.

Та надменность, которую одним лишь словом «переходный возраст» было не оправдать.

А другой — то, как она своими глазами смотрела на казнь родителей.

Эйприл Рунос, что до того с растрёпанными волосами исходила криком, странным образом в тот самый миг крепко сомкнула губы и не издала ни единого вопля.

Она, будто желая вовеки не забыть эту казнь, вобрала её сполна в широко раскрытые глаза, а потом этими же глазами обвела людей, что глазели на её падение.

Когда её взгляд скользил по шее каждого из собравшихся, не нашлось, должно быть, ни одного дворянина, кого не пробрал бы холод.

Миллера не отпускало то, что Эйприл так и не казнили. Будто та зелёная девчонка ногтем указательного пальца проткнула ему сердце и оставила след.

Миллер стиснул руку Педжина и спросил:

— А не слишком ли долго ты пробыл с Рунос?

— С какой из Рунос?

— А что, на свете больше одной Рунос осталось?

На замечание Миллера Педжин запоздало протянул «а-а» в знак согласия.

Миллер продолжил:

— Не проводи с ней слишком много времени. Как ни крути, вы разного пола. В конце концов какое-нибудь чувство да возникнет.

— Брат.

— Что?

Когда на тихий оклик Миллер отозвался, Педжин сказал:

— Кажется, нотаций я наслушался вдоволь.

Он больше не желал ничего слушать.

В Миллере всколыхнулись и тревога за Педжина, и тревога за самого себя, но, поняв, что дальнейшие нотации всё равно не услышат, он кивнул:

— Ладно. Пока пойду. А это оставлю.

— А это что…

Педжин, узнав приглашение, что Миллер достал из-за пазухи и положил ему на стол, оборвал речь и поцокал языком:

— Теперь ты ещё и письма разносишь? Вот уж воздыхатель нашёлся.

— Только так ты не сможешь отказаться.

То, что положил Миллер, было приглашением на бал, который устраивала Хайди Диеус.

И без того слабый перед Хайди, он теперь не смог бы отказаться от приглашения, которое сам герцог доставил, словно посыльный, — способа отказаться не нашлось бы даже у императора.

Педжин расписался на сложенном вдвое приглашении. Там, где была подложена тонкая бумага, подпись пропечаталась насквозь, на нижний лист.

Педжин сложил первый лист и вернул Миллеру. Миллер, довольный, что Педжин расписался под «приду», рукой взъерошил ему волосы:

— Вот-вот, ты хоть и своевольничаешь, а черту знаешь.

— С ума сойти, честное слово.

Педжин отбил руку Миллера, растрепавшую ему волосы, и страдальчески морщился, но Миллер, добившись своего, сияя, покинул главное управление.

После того как Миллер вышел из кабинета управления, Педжин взял оставленное им приглашение. Это был благотворительный сбор в пользу пострадавших от тумана.

Он гадал, зачем брат явился аж сюда вручить приглашение, — а тот, оказывается, задумал во что бы то ни стало вытянуть полицейского, бывшего на месте происшествия во время тумана, и выведать подробности.

Педжин вспомнил то место происшествия.

Как и следовало ожидать, все обвиняемые, устроившие аварию, внесли залог и вышли на свободу. Это стало возможным оттого, что Эйприл спасла всех троих пострадавших, что были там.

А знают ли те обвиняемые, что должны быть благодарны?

Подумав так, Педжин отложил приглашение.