Контент удален!

Оставшиеся два шара эти двое разобрали по одному. Удары были так хороши, что вызывали восхищение.

Закончив так игру, Эйприл выбралась с площадки — Миллер ей помог.

И, едва оказавшись снаружи, она направилась к столу, где сидел тот, кто покачивал ножом. И, взяв со стола графин красного вина, вылила его тому на голову.

От этого её поступка на площадке воцарилась тишина.

Хайди, что обдумывала стратегию к следующему кругу, обернулась к ним.

Эйприл сказала облитому вином мужчине из герцогского дома, растерянно смотревшему на неё:

— И не боязно? А ведь слухи, что я ведьма, так и ходят.

— Ч-что вы себе позволяете!

— Господин комиссар.

Эйприл обернулась к Педжину и сказала:

— Если я ведьма, то, когда начнётся следующий туман, первым я убью вот этого господина.

— Это, знаете ли, немало поможет следствию.

Когда Педжин невозмутимо ответил, лицо мужчины побледнело, и он позвал двоюродного брата:

— Пе-Педжин! Сделай что-нибудь…

— Ага, если ты, братец, умрёшь будущей зимой, сочту это уликой и тут же начну следствие. За твою жертву буду благодарен.

— Ч-что за вздор! Какой в этом толк, когда я уже умру!

— Если хочешь точнее — если хоть кто-нибудь из тех, кто смеялся над этой пошлой выходкой, погибнет в тумане, я проведу следствие.

На его ответ Пол, не в силах сдержать возмущения, засопел и сказал:

— Не слишком ли вы великодушны?

— А когда это я не был великодушен?

— Да вы всегда были невеликодушны! — отрезал Пол.

Педжин поцокал языком, но слов его отрицать не стал.

Педжин-то никогда ничью сторону не брал — это ладно, но то, что даже Миллер принял сторону Эйприл, для облитого вином мужчины было делом устрашающим.

Это значило, что для великого герцога Миллера Диеуса помахивание ножом было бестактностью, недопустимой даже по отношению к врагу, — а потому было ясно, в чей адрес обратится осуждение света, который скорее поддаётся власти, чем вкусу.

Насмешка, что прежде, пока Эйприл на балах не появлялась, исподволь дозволялась, с её возвращением в свет оказалась причислена к тому, чего делать нельзя.

После того как он, роняя капли вина, поспешно сбежал, Эйприл хотела было продолжить игру, но ни зрители, ни даже игроки на игру уже не смотрели.

Все сновали туда-сюда, обсуждая то, что только что случилось.

Сама Эйприл, похоже, хотела продолжить игру, но внимание людей давно уже улетучилось.

Педжин, оглядев обстановку на площадке, поднялся и сказал Миллеру:

— Вы с госпожой Рунос, похоже, всё равно выиграли, так что на этом и закончим. Продолжай мы игру — только разрыв в счёте увеличится.

— Да, так и вправду будет верно.

Так сказал Миллер, а когда он обернулся к игрокам, те закивали, соглашаясь как с чем-то само собой разумеющимся.

И Эйприл, чьей целью была «победа», согласилась закончить игру здесь.

Игра кончилась неожиданно быстро, а все, кто поддакивал насмешкам над родителями Эйприл, будто в бегстве покинули площадку, и потому в помещении повисло смутное, требующее какого-то разрешения настроение.

Оглядев это, Педжин снял пиджак от вечернего наряда и сказал:

— Давайте-ка искупаемся. Как подобает мужчинам правого острова.

Пусть герцогский дворец и стоял в сравнительно тёплом месте, а всё же на дворе был мороз. На слова Педжина мужчины на площадке замялись.

Предки жителей правого острова были по большей части пиратами, и волны они, может, и боялись, но морского холода — нет.

Не должны были бояться.

И у знати, и у простого люда обычай, когда бал заканчивается купанием в море, был на правом острове делом самым заурядным.

Но за минувшие семь лет, с приходом имперской культуры, прыгать в такой холод в море стали считать обычаем глупым и отжившим.

На деле не только морское купание, но и бесчисленное множество обычаев правого острова считалось отжившим или лишённым изящества.

И всё же дворянам герцогства, родившимся на правом острове и по большей части прожившим на этой земле больше двадцати лет, трудно было не поддержать предложение Педжина искупаться.

Сердце тянуло. Это было дело мужчин правого острова.

Но, пока дворяне боялись, как бы это не сочли поступком низким, кто-то из вошедших зрителями юношей — особенно юный, только-только начавший избавляться от мальчишеских черт, — снимая пиджак, сказал:

— И я искупаюсь.

Все, кто был там, и Эйприл в том числе, посмотрели на него.

Эйприл невольно усмехнулась.

Это был двоюродный брат, который когда-то и до пояса ей не доставал.

У её отца было три младших сестры и два младших брата. Этот кузен был сыном одного из тех двух братьев.

Это был Каяни Мэроу, теперь носивший «Мэроу» — фамилию своей матери-имперки.

Малыш, которому при последней встрече было десять, теперь, в семнадцать, за это время перешагнул порог совершеннолетия и вырос на удивление сильно.

У Эйприл было четырнадцать двоюродных: двое из них — старшие братья, двое — ровесники, десять — младше.

Эйприл должна была подумать, кому из них поручить род, если она умрёт без наследника.

И до сих пор Каяни Мэроу ни разу не значился в списке возможных наследников. Для Эйприл Каяни был малышом — застенчивым и хилым.

Но теперь он заметно вытянулся, да и телом окреп.

В каком смысле Каяни поддержал Педжина, было неведомо.

То ли он думал, что мужчина правого острова, само собой, должен откликнуться на морское купание, то ли выражал хоть какую-то поддержку Эйприл.

Вслед за Каяни все наперебой стали выказывать желание участвовать в морском купании.

Мужчины зала были охвачены возбуждением при мысли о том, чтобы прыгнуть в зимнее ночное море.

Всё оттого, что, пусть здесь они и были наряжены по имперской моде, в душе у них жило преклонение перед отцами, на которых они смотрели с детства.

Хайди, наблюдавшая за всем этим, вздохнула, глядя, как Миллер, косясь на неё, украдкой отдаёт пиджак прислуге:

— Ох уж эти мужчины.

— И не говори.

Миллер согласился и рассмеялся.

Вскоре юноши, всё ещё в рубашках и брюках от вечернего наряда, двинулись к морю.

К этому шествию, смеясь, присоединились и знатные девицы.

Дорога с холма герцогского дворца к морю шла по всегда ухоженной лужайке.

Миллер выбрал несколько знатных юношей и велел им нести паланкин, в котором сидела Хайди.

Хайди, взвинченная опасной затеей с прыжками в море, при виде паланкина, который несли не носильщики, а знатные юноши, смягчилась лицом.

— Узнай ваши родные, что вы тут несёте паланкин, они бы огорчились.

— Паланкин, в котором едет Её Высочество герцогиня, — да они, конечно же, скажут, что мы молодцы!

На бойкие слова юноши среди камеристок и юношей, шедших за паланкином Хайди, раздался смех.

Одна из камеристок сказала Миллеру:

— К слову, вы ведь выиграли игру, так назовите же своё желание.

— Своё желание я уступлю даме.

От сказанного Миллером невзначай паланкин чуть не остановился.

Миллер, разомлев в непринуждённой обстановке, забыл, что играл вместе с Эйприл.

Взгляды свиты герцога с герцогиней неспешно отыскали Эйприл.

Полицейские, пришедшие на этот бал вместе с Педжином, шли вместе с ней.

Заметив, что от неё ждут ответа, Эйприл посмотрела в их сторону.

Эйприл медленно перевела взгляд на Каяни Мэроу. Каяни, что тоже смотрел на неё, встретившись с ней глазами, чуть склонил голову в приветствии.

Эйприл продолжила:

— Какое ещё желание.

На её слова Каяни пояснил:

— По окончании грин-болла проигравшие обязаны по мере сил исполнить желание победителя.

— И откуда только взялся такой чудной обычай.

Эйприл ответила так и перевела взгляд с Миллера на Хайди и обратно.

Взгляд её остановился на Хайди.

Эйприл, глядя в ясные и чистые, будто увлажнённые, глаза Хайди, сказала:

— Пусть, по тому обычаю, что я знала прежде, герб моего рода повесят на площадке. До тех пор, пока не объявится следующий победитель.

На её слова одна из камеристок Хайди с изумлёнными глазами сказала:

— За это время правила изменились, госпожа Рунос. Вы, семь лет не бывая на балах, наверное, не знаете, но…

— Тогда пусть это будет моим желанием. Не по правилам, конечно… но, к счастью, среди проигравших есть та, кто способна моё желание исполнить.

Эйприл сказала это, глядя на Хайди, и улыбнулась.

Хайди и после того, как Эйприл договорила, долго не двигалась, а потом, что бывало с ней крайне редко, усмехнулась с насмешкой. Такую усмешку у неё, всегда ласковой, увидеть было непросто.

Постучав рукой по дверце паланкина, будто веля трогаться, она сказала прислуге:

— Повесьте на площадке знамя рода Рунос.

— Слушаюсь, Ваше Высочество герцогиня.