Чонсон лишь слегка потянул её за руку, и Изабель без сопротивления оказалась в его объятиях.
— Могу я смотреть на вас как на женщину?
Тихий вопрос начисто лишил её способности думать.
В голове стало пусто.
«Он хочет видеть во мне женщину...»
Никто прежде не говорил ей такого.
Мужское внимание она получала не раз, но всегда обрывала любые попытки сближения. Изабель выстроила жизнь так, чтобы желающие поухаживать даже не решались подойти.
Теперь провести привычную черту не получалось.
Она не отстранилась, когда Чонсон привлёк её к себе. Не приказала отпустить. Просто стояла в его объятиях, понимая, что он раскрыл её тайну, и ждала следующих слов.
А потом прямо спросил, может ли относиться к ней как к женщине.
Изабель заговорила с трудом:
— Почему вы вообще хотите так на меня смотреть?
Голос прозвучал слабо, почти беспомощно.
Все прежние решения рассыпались. Чувства, которые она столько времени подавляла, теперь вырвались наружу и уже не подчинялись разуму.
Но прежде чем принять или отвергнуть его предложение, Изабель должна была узнать причину.
— Иначе нам обоим будет слишком тяжело, — ответил Чонсон.
— Потому что я... люблю вас? Поэтому дальше мне будет больно?
Скрывать что-либо уже не имело смысла.
В ответ раздался тяжёлый вздох.
Изабель прижалась лбом к его груди. Поднять голову и посмотреть ему в лицо не хватало мужества.
Внутри вдруг стало больно — так резко, словно в сердце вошёл нож.
Она поняла, что означает этот вздох.
Чонсон её не любит.
Ничего нового в этом не было. Она знала с первой встречи, что он не видит в ней женщину. Именно потому прежде старалась соблюдать особую осторожность: служба телохранителем рядом с мужчиной легко могла породить грязные слухи или нежелательную близость. Изабель не хотела давать ни малейшего повода.
И всё же теперь очевидная правда давила невыносимо.
«Я ведь всегда это знала».
Знала — и всё равно не могла заговорить. Просто стояла в его объятиях, прижавшись щекой к его груди, и беззвучно шевелила губами.
Нужно было ответить. Решить, чего она хочет.
Но после того, как Чонсон узнал о её чувствах, любой выбор казался неправильным.
Она тихо, горько усмехнулась.
Раз он не любит её, чем тогда вызвано это предложение?
Жалостью. Сочувствием. Может быть, чувством вины.
Только этим.
Тогда Изабель наконец смогла поднять голову.
Если всё между ними начнётся с его жалости, лучше вовсе ничего не начинать. Она не хотела принимать подачку вместо любви.
— Значит, вам будет легче, если я продолжу обращаться с вами как прежде? — спросил Чонсон.
Изабель отстранилась от его груди и кивнула.
— Да. Этого достаточно.
Она заставила себя посмотреть ему в глаза.
Его глаза были тёмными и напряжёнными. В них читались разные чувства, но ни одно Изабель не могла принять за любовь.
От этого стало ещё хуже.
«Зачем я вообще пошла с ним?»
Когда они прощались у комнаты, Чонсон внезапно догнал её. Потом привёл её сюда. Изабель догадывалась, о чём пойдёт речь, и всё же в ней возникла надежда.
Почему?
Она видела его каждый день. Знала, как он относится к другим женщинам и как меняется рядом с теми, кого любит. Знала, что с ней он никогда не был таким.
Чего же она ждала?
Что Чонсон вдруг скажет: «Я люблю вас»?
Что признается в чувствах, которых ещё вчера не существовало?
Нелепость.
Реальность оказалась проще. Он заметил её безответную любовь и из жалости решил позволить ей остаться рядом.
От этой мысли перехватывало дыхание.
Изабель всегда жила так, чтобы ей не было стыдно перед самой собой. Дочь маркиза, которой восхищались окружающие. Годы учёбы, военной подготовки и строгой дисциплины. Она накапливала знания, оттачивала манеры и становилась сильнее, мечтая стать золотым рыцарем.
И достигла всего, к чему стремилась.
Ей доверили защищать императорскую семью — нести почётную службу, которой удостаивались единицы.
А сейчас она стояла перед мужчиной, не похожая сама на себя. Позволила эмоциям захватить её, открыла то, чего никогда никому не показывала.
И даже не получила взаимности.
Он не признавался в любви. Это она выдала себя и теперь осталась с ним наедине, ожидая решения.
Рушилась не гордость рыцаря. Куда больнее страдала женская гордость, о которой Изабель прежде почти не задумывалась.
Впервые слово «унижение» перестало быть отвлечённым понятием.
— Думаю, остальные тоже вас поймут, — сказал Чонсон.
— Что именно они должны понять?
Изабель уже не хотела продолжать. Надежда оказалась глупой, и оттого боль стала сильнее. Хотелось лишь уйти.
— Что нам предстоит провести вместе много лет. И что со временем я тоже полюблю вас.
Она потеряла дар речи.
Слова звучали так, будто он оставлял дверь открытой.
«Пять лет».
Теперь Изабель поняла, зачем он остановил её и привёл в степь. Чонсон думал о будущем. О времени, которое она проведёт рядом.
— Но вы меня не любите, — сказала она без всякой учтивости.
Больше не хотелось выбирать правильный тон и прятаться за учтивыми формулами. Ей нужна была голая правда.
— Да. Сейчас я не могу сказать, что люблю вас.
— Тогда какого хрена вы всё это говорите? Вы понимаете, насколько унизительно звучат ваши слова? Я всё равно буду рядом много лет, поэтому вы согласны меня принять? Согласны считать женщиной?..
Голос задрожал.
Почему он заставлял её чувствовать себя настолько жалкой?
Если бы Чонсон просто отверг её, было бы больно, но не так унизительно. Изабель могла бы пережить отказ. Жалость же отнимала у неё достоинство.
До сегодняшней ночи ей казалось, что жизнь золотого рыцаря вытеснила всё остальное. Теперь выяснилось: внутри неё всегда жила и обычная женщина. И эта женщина ненавидела мужчину перед собой за то, что он разбудил её чувства и тут же предложил утешение вместо любви.
— Я спросил, потому что вы оставили решение за мной, — сказал Чонсон.
— Оставила решение за вами? Какое ещё решение? Принять меня или нет? Разрешить мне любить вас? Из милости прижать к груди, чтобы я не слишком страдала?
Слова вылетали без разбора. Она хотела довести этот разговор до конца, пусть после него между ними ничего не останется.
Сейчас было так больно, что последствия не имели значения.
— Вы хороший человек, госпожа Изабель. Именно поэтому до последнего отказывались сами решать, что делать со своими чувствами. Думали о долге, обо мне, о других женщинах. Сказали «нет» и оставили окончательное решение за мной.
Изабель нервно рассмеялась.
— Не знаю, что вы там обо мне придумали, но я никакой не хороший человек.
Может, именно поэтому он и решил пожалеть её? Потому что видел благородную женщину, которую нельзя оставить несчастной?
— Почему вы до сих пор не можете быть честной с собой?
— В чём я ещё должна быть честной? Я больше не лгу.
— Вы меня любите.
Фраза прозвучала холодно и точно.
Изабель застыла.
— И что с того?
— Так скажите это сами. Посмотрите мне в глаза и произнесите вслух. Не заставляйте меня решать за вас. Скажите прямо, чего хотите, и действуйте сами.
— Что тогда изменится? Что, мать его, вообще может измениться?
— Очень многое.
— Что именно? Я скажу, что люблю вас, а потом должна буду с благодарностью принять вашу жалость? Делать вид, что мне не больно, когда вы из сострадания...
Она уже почти кричала.
И в этот миг к её губам прикоснулось что-то мягкое.
Изабель широко раскрыла глаза.
Почему она не отстранилась?
И почему Чонсон её поцеловал?
Она не понимала ничего.