Контент удален!

Этот пожилой господин был одет со всем возможным для него приличием, и Эйприл догадывалась, что он попал сюда не просто заблудившись.

Эйприл неотрывно смотрела на старого господина, который из-за глубокого заблуждения исполнился суровой решимости.

Чувство было странное. То, что её назвали виновницей того, чего она не совершала, было так обидно, что впору схватить за грудки, — и в то же время старик, пришедший отдать свою жизнь, вызывал жалость.

Отодвинув все эти мысли, Эйприл заговорила:

— Простите, но я не ведь… ах, да не за что тут извиняться. Я не только не ведьма — этот туман и подавно не моя вина.

На такой её ответ у Баумана округлились глаза.

— В-вот как?

— Да.

— Прошу простить за бестактность! Нет — прошу прощения.

Так извиняясь снова и снова, Бауман повернулся и хотел было опять шагнуть в туман, но пошатнулся и осел на землю. Похоже, оттого что он пробрался сквозь туман, ему в один миг стало худо.

Эйприл подошла, поддержала старика и сказала:

— Уйдёте, когда туман развеется. Пустых комнат у нас много.

— Нет-нет. Я же ошибся, а теперь ещё и в тягость вам быть…

Не договорив, старик снова закашлялся.

На руке, которой он зажимал рот, осталась почерневшая кровь. Вышедший следом за ней Педжин кивком велел полицейским подхватить старика вместо неё. А сам подошёл к Эйприл и сказал:

— А ты, однако, в порядке.

Все полицейские, выходя наружу, надевали маски, закрывавшие лицо целиком.

Это было приспособление, каким пользуются во время мора, но, похоже, и в тумане оно отчасти помогало.

Оба вернулись в дом, и Педжин, у которого даже за это короткое время заломило голову и подступил кашель, скорчил утомлённую мину.

Он обернулся к Эйприл.

Она была бледна, но это было её обычное состояние, а не действие тумана.

Утомившись от нескончаемых незваных гостей, Эйприл вернулась к стулу и села, подпирая лоб.

Тем временем к Педжину подошёл Пол и сказал:

— Полицейские герцогства все как один говорят, что на этот раз куда хуже прежнего.

— Хуже, говоришь?

— Да, и говорят, что впервые симптомы проявляются вот так, едва выйдешь наружу.

Догадаться, что на этот раз погибших будет больше, было нетрудно.

Педжин, оглядев собравшихся в гостиной поместья Рунос — ребёнка, знатную даму, невесть какого старика, ватагу полицейских, собаку и цыплят, — пробормотал:

— Ну и сборище, ума не приложу.

— И не говорите. Дурной знак.

Соглашаясь, Пол потёр руку, по которой ни с того ни с сего пробежали мурашки.

Всем полицейским, которые не могли толком выбраться из дома, куда всё прибывали и прибывали гости, было не по себе.

Пол украдкой кивнул в сторону Ханны и сказал Педжину:

— И девчонка эта странная — причём не чуть-чуть.

— А с малявкой что не так?

— Стоит ей погладить — и цыплята, и охотничий пёс становятся смирными…

Так оно и было.

У Ханны, похоже, был поразительный дар обращаться с животными.

Вопреки тревоге Логана, который извёлся, боясь, как бы охотничий пёс не бросился на цыплят, решительное посредничество Ханны меж ними подействовало.

Усевшись между псом и цыплятами, Ханна по разу указала пальцем на тех и других и сказала:

— Понятно? Драться нельзя… Почему нельзя драться, спрашиваете?

Ханна сама себе задала вопрос и посмотрела на Эйприл, и та сказала:

— Скажи: хотят драться — пусть идут драться на улицу.

— Барышня говорит: хотите драться — деритесь на улице.

Похоже, посредничество Ханны обе стороны приняли.

Пёс плюхнулся, положив морду на пол, а цыплята лишь бродили чуть поодаль — и не боялись пса, и не подходили к нему.

Измученный, напуганный и продрогший Бауман, приводя в порядок шляпу, умилённо сказал:

— Дитя рода Коски.

— А? Откуда вы знаете?

— Люди рода Коски испокон веку хорошо ладят с животными.

— А вы, дедушка? Вы тоже хорошо ладите с животными?

— Хм, я зодчий. С животными я не в ладах, зато умею строить славные дома.

— Как поместье Рунос?

— Ещё бы! Правда, таких славных домов больше не строят, так что работы у меня и не стало…

На эти слова Эйприл посмотрела на Баумана.

— Зодчий?

— Да, барышня. Именно так, — ответил Бауман, скрывая усталость.

Эйприл сказала:

— Выйдя в город впервые за семь лет, я заметила, что новые здания уже не в духе герцогства.

— Так и есть. Все они — здания, слепо скопированные с имперских образцов… Разумеется, и я мог бы заниматься копированием. Больше того — я справился бы с этим лучше кого угодно.

— Но вам этого не хотелось.

— Да, и потому… работы мне больше не давали.

Эйприл кивнула. И, переведя взгляд на дверь, ведущую на крыльцо, сказала:

— Видите вон ту дверь?

— Да, конечно, барышня.

— Подойдите-ка сюда.

Сказав это, Эйприл поднялась. И, когда она хотела сама подвинуть стул, подошёл Педжин.

Он одной рукой поднял стул и сам поставил его перед дверью.

Вслух он ничего не сказал, но разговор Эйприл с Бауманом занимал Педжина немало.

Эйприл встала на стул и провела рукой по верху двери. На ладони осталась давняя, слежавшаяся пыль, но она не обратила на это внимания. Педжин, напротив, отступил на шаг.

— Здесь есть украшение. Тут вырезаны лепестки серебристого османтуса [1].

[1] Серебристый османтус — вечнозелёный кустарник с мелкими душистыми цветами.

— А-а…

Бауман восхищённо ахнул, а заметив странное выражение на лице Педжина, который ровным счётом ничего не понял, ласково пояснил:

— В герцогстве серебристый османтус — цветок, которым встречают гостей.

— Зачем же его туда спрятали?

— Должно быть, зодчий подарил эту резьбу людям рода Рунос, которым предстояло встречать всех будущих гостей этого дома. Подарил цветок, что не увянет, пока стоит дом.

Пояснив это, Бауман подал знак глазами в сторону Эйприл.

Педжин, поняв, что это знак — Эйприл спускается со стула, помоги, — тут же обернулся и протянул руку.

Эйприл сказала:

— У меня рука грязная.

— Ничего. Всё равно это твоя рука.

От сказанных как ни в чём не бывало слов Педжина Эйприл незаметно вздрогнула, но почти сразу положила ладонь на его руку.

Когда Эйприл спустилась на пол, Педжин, которому, видно, тоже стало любопытно, встал на стул.

То место, до которого Эйприл дотягивалась, лишь привстав на цыпочки и вытянув руку, Педжин мог разглядеть сверху.

— Вот, значит, как оно выглядит.

Резьба была прелестная.

На дереве были тонко вырезаны цветы османтуса, и все они были разными — и распустившиеся сполна, и бутоны, и цветы покрупнее, и помельче.

Это был дом, в который зодчий вложил любовь даже там, где её почти не видно.

Отчего Эйприл показала эту резьбу, поняли и все бывшие там полицейские.

С сияющим от волнения лицом Бауман сказал:

— Побывать в поместье Рунос было моей мечтой, и вот я здесь — и правда, дом дивный. Каким же счастьем было для зодчего построить такой дом…

На слова зодчего, восхищавшегося домом, Эйприл молча улыбнулась.

Тут Пол, взглянув на часы, поднялся и сказал:

— Господин комиссар, восемь часов.

— Выходим.

И когда Педжин тоже поднялся, Эйприл спросила:

— Уходишь?

— Надо сменить караул. Не держать же людей снаружи всю ночь.

— И тебе тоже надо выходить? Ты вроде большая шишка.

— Людей не хватает, ничего не поделаешь.

Ворча, Педжин, как и прочие полицейские, надел маску. И, открыв дверь, заметил бегущего в одиночку полицейского и нахмурился.

Вбежавший в дом полицейский снял маску и с помертвевшим лицом доложил Педжину:

— Произошло несчастье!

На это донесение полицейские, собиравшиеся выйти на смену, вздрогнули и замерли.