Контент удален!

На правом острове империи, в великом герцогстве Диеус, сентябрь был той порой, когда прощальные слова, что рыбаки бросали родным, делались всё короче. А то и вовсе — глухой ночью иной размашисто уходил из дома один, так ни с кем и не простившись.

Неразговорчивых рыбаков тяготила тревога близких. Стоит её услышать — и придавленный страх поднимается снова. А со страхом в душе как выйдешь в гибельное море?

Зато ближе к апрелю прощальные слова снова делались долгими — к месяцу, в котором родилась Эйприл Рунос, уже седьмой год отбывающая домашний арест. Так что апрель был порой прощаний; вот только у Эйприл, живущей одна в большом поместье Рунос, седьмой год не было никого, кому можно было бы сказать хоть слово.

В январе, за три месяца до её пятнадцатого дня рождения, состоялся суд.

Всё началось с того, что жених Эйприл, великий герцог Миллер Диеус, влюбился в другую женщину.

Сочтя, что честь дочери поругана, родители Эйприл попытались отравить герцога и его возлюбленную — и были разоблачены.

Жители правого острова были потомками морского народа, и помолвка значила для них обещание стать спутниками на всю жизнь. Убить того, кто предал их дочь, было для её родителей просто долгом, который они обязаны исполнить.

А в сентябре того года, когда ей исполнилось пятнадцать…

Над семьёй главы дома Рунос — над всеми тремя — свершился приговор.

Главу дома с супругой казнили, а Эйприл, которой не было ещё шестнадцати — возраста совершеннолетия по меркам герцогства, — приговорили к семи годам домашнего ареста.

Других детей у родителей не было, а прочие родственники, не желая, чтобы их накрыло волной от тонущего рода, разбежались кто куда.

Кто бы подумал, что самый влиятельный в герцогстве род — после самого герцогского дома — вот так, в одночасье, исчезнет.

Но сами родители Эйприл, которым уже назначили день смерти, оставались невозмутимы, будто всё это было предрешено судьбой.

Лишь когда Эйприл выносили обвинительный приговор, они бились и кричали, что дочь ничего не знала; но стоило прозвучать приговору о домашнем аресте — тут же смягчились, словно ничего и не было.

И в тот единственный миг, когда, идя на казнь, они смогли передать дочери по слову, оба сказали, один за другим:

— Это всё равно должно было случиться.

— Люблю тебя.

Эйприл, рыдавшая от горя, что пронзало сердце, ни на одно из этих слов не сумела ответить.

Это и осталось у неё в груди на все семь лет.

Многие в герцогстве, включая судью, уверяли, что Эйприл, умеющая лишь бесчинствовать в свете, одна и семи лет не протянет.

Но родители, простившиеся, как сентябрьские рыбаки, ушли, минуло семь лет — а Эйприл всё ещё была жива. Более того, жила себе вполне сносно.

— Как тихо…

Проснувшись, как и в любое утро, на восходе солнца, Эйприл расчёсывала спутавшиеся за ночь волосы и бормотала себе под нос.

Она думала, что, едва кончится арест, из герцогского дома тут же явятся люди и с грохотом примутся выбивать колья, вбитые вдоль ограды поместья.

А ещё допускала, что в конце концов, подыскав новый предлог, её всё-таки казнят.

Но октябрь уже миновал, а от главы дома Диеус, Миллера Диеуса, так и не пришло никакого распоряжения.

Похоже, он и вовсе забыл, что когда-то её покарал.

Уметь вот так начисто стереть из головы того, кто причинил тебе зло!.. Сам того не ведая, он вершил высшую месть.

Хотя срок вышел, жизнь Эйприл оставалась такой же, как все минувшие семь лет.

Когда начинало смеркаться, она, как всегда, брала подсвечник и обходила первый и второй этажи, зажигая газовые рожки один за другим.

В большом поместье газовые рожки были установлены густо — ради госпожи Рунос, не терпевшей темноты.

Только вот странно было уже то, что они вообще загорались.

Газовая труба поместья Рунос давно была перекрыта, и всё же все семь лет рожки исправно зажигались.

Мало того, они горели так ярко, будто газа в них подавали с избытком.

Волоча длинное платье, Эйприл прошла по коридору и зажгла все рожки до единого. Это было самым важным из её ежедневных дел.

А засветив огонь…

Эйприл посмотрела через окно, что сломалось и больше не закрывалось, на частокол кольев за ним.

Месяц с конца ареста.

Больше ждать нельзя.

Минувшие семь лет и без того были горьки, и позволить этой каре и дальше править её жизнью она не могла.

Сегодня решимость её окончательно окрепла.

Эйприл спустилась на первый этаж и взяла заботливо наточенный топор. Потом вышла к кольям, выбрала один и принялась рубить.

Никто её не встретит с радостью, и всё же она собиралась выйти наружу.

Ведь снаружи был человек, с которым ей нужно было встретиться.

Миллер Диеус.

Мой жених.

Изменник, влюбившийся в другую.

Он казнил супругов Рунос за покушение на его жизнь и жизнь его возлюбленной, а такое же обвинение возложил и на Эйприл.

Доказательств, что Эйприл замешана, не было — но верх взяли чувства.

Он был человеком достаточно образованным, чтобы понимать: нельзя карать по одному лишь подозрению, без единой улики, — и всё же назначил ей домашний арест.

Должно быть, он думал, что, оставь он её в свете, однажды она и вправду убьёт женщину, в которую он влюблён.

Родители пытались убить герцога и потерпели неудачу, так что смертный приговор не удивлял.

Жалели они лишь об одном — что не сумели убить герцога ради чести дочери.

Но с ней, ничего об этом деле не знавшей, всё обстояло иначе.

Вот только как нельзя было доказать, что она знала, так нельзя было доказать и того, что не знала.

По многим причинам Эйприл должна была встретиться с Миллером. И если после этой встречи ей ещё суждено будет пожить, желала она одного.

Честь.

Честь рода Рунос, которую её родители ценой собственной смерти пытались уберечь.

Ради неё выбирать средства не приходилось.

Если мир считает её злодейкой — что ж, оправдать эти ожидания, пожалуй, будет не так уж плохо.

Долго орудуя топором, Эйприл в конце концов кое-как повалила один кол — и этого хватило, чтобы протиснуться наружу.

Руки обессилели, и, уже не в силах поднять топор, она уронила лезвие на землю и вгляделась в кромешную черноту ночи.

Отдышавшись, она взяла подсвечник и вышла за ограду.

И едва она оказалась за кольями, как вдруг налетел резкий холодный ветер.

Эйприл торопливо прикрыла ладонью пламя свечи и обвела взглядом владения, где никто не следил за порядком и буйно разрослись сорняки.

— Работы, похоже, будет много.

Как же изменился мир за минувшие семь лет?

Один только высший свет — единственный мир, который она знала до ареста, — и тот наверняка менял моду каждый сезон.

А главное, Эйприл Рунос считалась злодейкой, покушавшейся на нынешнюю великую герцогиню, мудрую и прекрасную Хайди Диеус.

То, во что верят люди герцогства, так просто не переменится.

Ещё семь лет назад Эйприл знала: её жизнь в обществе кончена.

Стоит ей выйти на улицу — и в неё полетят камни. И всё же она была обязана вновь поднять этот род.

Починишь одно — тут же хлынет назад двойным потоком. Придётся без конца чинить и отступать.

Не зная, за что взяться в свалившейся вдруг свободе, Эйприл раздумывала — и тут заметила приближающийся слабый огонёк.

Со зрением у Эйприл было не очень, и, как она ни щурилась, разглядеть его не могла. А огонёк меж тем всё разгорался и множился.

Продираясь сквозь высокую, разросшуюся без удержу траву, к ней шёл отряд полицейских.

При этом зрелище в Эйприл вскипела горькая обида.

— Пришли бы чуть раньше — не пришлось бы зря силы тратить.

Выговорив это, она двинулась навстречу полицейским.

Ей не хотелось запинаться перед первыми за семь лет чужими людьми.

Арест кончился ещё в прошлом месяце, а известить приходят только теперь.

Эйприл решила, что это уж совсем никуда не годится, и надумала сказать пару слов. Но, складывая в голове речь, она тут же остановилась.

Полицейские были вооружены.

Так одеваются вовсе не те, кто приходит объявить о снятии домашнего ареста.