Контент удален!

Эйприл без труда распознала, что полицейские вооружены. Под такими длинными кожаными плащами всегда найдётся, куда спрятать оружие. Это она узнала, когда арестовывали её семью.

К тому же на их плащах красовался знак, незнакомый даже Эйприл, что навидалась полиции до оскомины. Все службы полиции герцогства были ей известны наперечёт, а значит, скорее всего, эта была новая, только что созданная.

Появлению новой полицейской службы обычно предшествует что-нибудь скверное. А когда такая служба является за кем-то — это уж точно не к добру.

Эйприл с силой стиснула топорище, которое перед тем опустила, и подсвечник в другой руке.

Она услышала, как подошедшие ближе полицейские переговариваются между собой.

— Это ведь не ведьма зажгла, правда?

— Если не ведьма, то вообще бессмыслица. Всё равно что развести огонь в пустоте, без единого полена, а?

Гомон приближался, и вдруг кто-то заметил Эйприл с подсвечником в руке.

Почти все вздрогнули и застыли, но один — судя по всему, посмелее прочих — двинулся было прямо к ней, и тут его схватили те, что походили на подчинённых.

— А-а если она и вправду ведьма — вы что тогда?!

— Тогда, считай, дело решено.

— Я пойду. Нельзя же вот так потерять господина комиссара…

— Если ты так трясёшься, не проще ли пойти мне самому?

— Прошу, запомните мою жертву.

С этими словами один из полицейских подошёл к Эйприл вплотную. В длинном плаще, с тщательно ухоженными усиками, какой-то весь лоснящийся мужчина.

— Вы ведь госпожа Эйприл Рунос, глава дома Рунос?

Глава дома.

А ведь и правда так вышло. Хотя от рода ничего и не осталось…

Подумав так, Эйприл ответила:

— Похоже на то.

— Рад знакомству. Я — Пол Соэр, начальник первого отдела Особого следственного управления империи Раса.

Учтиво поздоровавшись, Пол достал наручники и, застёгивая их на Эйприл, произнёс:

— Вы арестованы по подозрению в серии убийств, что произошли в герцогстве за последние три года.

— В серии убийств?

От нелепости обвинения Эйприл, наоборот, успокоилась.

Дошло до того, что Миллер Диеус вешает на меня даже те преступления, которых я не совершала?

Нет, но даже если так — должна же быть хоть какая-то логика.

— Я всё это время была там, за кольями. Как я могла убивать одного за другим? Говорите хоть что-нибудь осмысленное.

— Подробности обсудим в участке. Выслушаю вас со всем вниманием.

Речь у Пола Соэра была учтивая, а вот повадка — прямо противоположная: он стиснул предплечье Эйприл, как хватают самых обычных преступников.

В конце концов Миллер всё-таки решил меня убить, — подумала она.

И тут Эйприл, которую тащили сквозь траву, заметила в толпе полицейских знакомое лицо.

Ярко-синие глаза с неприятной мутью.

Чёрные волосы, черты резкие и притом миловидные.

Знакомое лицо.

Всё в его облике повторяло Миллера Диеуса — и только мягкость, присущая тому, здесь обернулась своей полной противоположностью.

Это был Педжин Диеус, единственный кровный родич герцога, родившийся с Эйприл в один год.

С их последней встречи он вырос, и очень сильно, но лицо было слишком приметным, чтобы обознаться.

Заметив, что Педжин закуривает, Эйприл нахмурилась и сказала:

— Педжин, ты уже дорос до того, чтобы курить?

Тогда Педжин медленно повернул голову и посмотрел в её сторону.

Через миг все полицейские, включая Пола, которого, казалось, ничем не остановить, замерли. А потом разом расхохотались.

Педжина это, похоже, ничуть не удивило: он с невозмутимым лицом закончил прикуривать. Потом убрал зажигалку в карман и сказал:

— Мне тоже через несколько дней будет двадцать два. А тебе уже есть.

— …

От его слов Эйприл запнулась и пробормотала:

— Что мне двадцать два, я и так знаю.

— Похоже, ты забыла, что для других тоже прошло семь лет.

Педжин был прав.

Эйприл и впрямь отчасти потеряла счёт времени.

Да и вообще, за минувшие семь лет она нечасто вспоминала этого Педжина Диеуса — того мерзкого мальчишку, что влюбился в собственную невестку так же, как и его старший брат.

Мальчишка, сгоравший в лихорадке первой любви, едва окончив школу в герцогстве, уехал в империю.

Помнилось, будто она слышала, что он станет полицейским, но это была лишь крохотная частица среди множества воспоминаний о Миллере Диеусе, которого она любила.

Полицейские снова повели Эйприл, и она покинула владения.

Пока её вели, сухая жёсткая трава оставляла царапины на руках и лице Эйприл, но никто из этих донельзя равнодушных родовитых мужчин их не замечал.

Эйприл усадили в тюремную карету, что стояла за пределами владений, и заперли дверь снаружи.

После всей этой нелепицы у неё от накатившей отрешённости перехватило дыхание.

Успокоиться ей, как ни странно, помогло то, что она вспомнила Педжина — хоть какое-то, да знакомое лицо.

По крайней мере, он, казалось, готов её выслушать. Хотя не связывало их ни единого доброго воспоминания.

Родители растили дочь так, чтобы на ней не появилось ни единой царапинки.

Лишь однажды она бежала по лугу, чтобы поймать Педжина, запустившего ей желудём в спину, — и это был первый раз в жизни, когда Эйприл вообще бежала.

А запустил он желудём потому, что решил, будто Эйприл издевается над Хайди.

Издевается, надо же.

Это была светская культура. И всё было оправданно.

По праву она плеснула вином на одежду Хайди — той, что похитила сердце её жениха.

Беда была в том, что дело происходило в церкви.

В церквях правого острова красный цвет был под запретом: он напоминал о крови. Красного не допускали даже в виде крохотного, едва заметного камешка на броши.

А потому вино, которым плеснула Эйприл, обернулось для Хайди тяжким, с точки зрения веры, унижением — карой.

В итоге прочь из церкви пришлось выбежать именно Хайди — на её белом пальто расплылось запретное пятно. А Эйприл невозмутимо осталась сидеть на своём месте до конца службы.

Семь лет наказания ничуть не помогли Эйприл раскаяться в том поступке. Напротив — в ней снова вскипела злоба.

Родителей привело в ярость то, что их самую драгоценную на свете дочь жених бросил прилюдно.

Для них убить великого герцога с супругой значило покарать во имя чести дочери. Даже в миг провала они не пожалели о своей попытке.

Не будь на кону жизнь дочери, они до последнего мгновения не признали бы в церкви, что их попытка была «грехом».

Эйприл, наоборот, вызвала в памяти боль.

Вспомнила тот миг, когда родителей казнили у неё на глазах.

Когда острое воспоминание раздирало всё тело, ей делалось легче. Ведь вспоминать тепло было ещё мучительнее.

А у других так же?

За минувшие семь лет Эйприл ни с кем не разговаривала, а потому не могла знать, странная ли она сама или другие такие же.