Контент удален!

И как назло в этот самый миг со стороны, где был Педжин, послышался ещё и звук движущейся двери, и Эйприл, себя не помня, снова взбежала по лестнице:

— Не закрывай дверь! Педжин! Держи дверь открытой!

— Я не закрывал, это ветер…

Педжин, торопливо отвечавший на её перепуганный голос, оборвал ответ.

Он одной рукой, будто сетью, подхватил и удержал пошатнувшуюся на бегу Эйприл.

Выбравшись наружу, Эйприл, едва встав на ноги, злобно уставилась на Педжина:

— Зачем ты… зачем закрываешь дверь!

— Не закрывал. Её ветром притворяло, я и придержал.

Педжин снова сказал это спокойно, но страх, накрывший лицо Эйприл, так просто не сходил.

В глазах стояли слёзы, будто она вот-вот заплачет, но она крепко сжала рукав Педжина и подавила чувства.

Благодаря его присутствию страх улёгся, но его остаточный жар вызвал дурное воспоминание. Воспоминание о том, как в тюрьме она не могла сделать ничего.

О том, что подали запрос на дату казни родителей, она тоже услышала там, внутри.

Ни в тесном пространстве, ни в просторном свободы у неё не было. Всё рушилось, а она, неспособная ничего сделать, была себе так противна, что впору сойти с ума.

Помотав головой, она стряхнула это отвращение и сказала Педжину:

— Человеческий голос… там, внизу, слышался человеческий голос.

— Призрак, что ли?..

Педжин, переспросив это, невольно вздрогнул.

Как ни смешно, от этой дрожи у Эйприл вырвался смешок.

— Тебе тоже страшно?

— Ну, призраки — это как-то… ты же говоришь, он ещё и разговаривает.

— Наверное, мне послышалось. Я была слишком напряжена.

Она подумала, что услышать в той бездонной тьме мнимый голос немудрено. Ведь она вошла с одной-единственной масляной лампой.

Эйприл сказала:

— Схожу проверю ещё раз. Что это был за звук.

— Только что взлетела наверх — и как ты опять одна пойдёшь вниз? Ты оставайся здесь. На этот раз пойду я.

— Ты?

— Надо же посмотреть, есть ли там что-то, что издаёт звук. Разбираться во всём подозрительном, что связано с Рунос, — моя работа.

Когда Эйприл на эти слова, не отвечая, посмотрела на него снизу вверх, Педжин попенял:

— Не сомневайся во мне. Ничего я там не поломаю. Держи-ка вот это.

Сказав это, Педжин протянул Эйприл верёвку.

Когда Эйприл взялась за верёвку, Педжин отобрал у неё лампу и широким шагом спустился по винтовой лестнице.

Эйприл неотрывно смотрела на лестницу, вмиг чернеющую, едва свет уходил дальше. Верёвка тихо соскальзывала у неё из руки.

Педжин широким шагом сошёл по винтовой лестнице и, ступив на ровное, шагал без малейшего колебания.

Дойдя так до южного края, Педжин постучал по стене:

— Это Педжин Диеус. Открывайте.

На его слова часть стены отворилась, как дверь.

И полицейский, с головы до ног в защитном костюме, отдав честь, спросил:

— Что случилось, господин начальник управления?

— Не шумите. Снаружи слышно.

На его слова полицейский испуганно оцепенел и спросил:

— Что? Вы хотите сказать, что голоса просачиваются наружу?

— Да.

— Н-ну, всё это время в подвал Рунос никто не спускался, вот мы и не знали. Простите.

И за то короткое время, что он там стоял, Эйприл один раз дёрнула верёвку.

Чтобы Эйприл не заподозрила, Педжин, не переставая подёргивать верёвку, спросил у человека в защитном костюме:

— Выяснили, отчего Эйприл Рунос хоть бы что?

— Пока не выяснили. Простите, выясним как можно скорее.

Сказав это, полицейский по знаку Педжина снова закрыл дверь.

Педжин мельком глянул на масляную лампу в своей руке. От дыма, просачивавшегося из-за двери, огонёк плясал как безумный, будто в него вселился злой дух.

Когда дверь закрылась, Педжин, зажигая свечи на стенах третьего подземного этажа, сказал:

— Эйприл, спускайся.

На его слова Эйприл сошла по лестнице. И с удивлённым лицом сказала:

— А тут просторнее, чем я думала.

— И вещей много.

— Я и не знала.

Третий подземный этаж, заваленный горами вещей, походил на музей, где выставлена вся история рода Рунос.

Заметив среди них материнский туалетный столик, Эйприл ускорила шаг.

Она провела рукой по запылённому столику.

— Так вот он где был.

— Тот, которым пользовалась госпожа?

— Да.

Спускаясь сюда, на третий подземный этаж, Эйприл мучилась головной болью такой, что впору голову себе отсечь.

Педжин хоть и стоит с целым видом, но ему если и не хуже, чем мне, то уж точно не лучше, — подумала она.

Эйприл подняла крышку, что накрывала весь столик, и вставила в пазы с обеих сторон подпорки, сделанные, чтобы крышку можно было держать поднятой.

Педжин, глядя на витрину под этой крышкой, сказал:

— К счастью, драгоценности все на месте. Видно, с самого начала нарочно их спрятала.

Эйприл согласно кивнула. Но тут же, при возникшем вопросе, нахмурилась и пробормотала:

— Вот только не пойму, откуда она знала, что сюда людям не спуститься.

— Просто спрятала как могла надёжнее, а тут как раз вышло, что людям сюда не спуститься.

— Ты же знал мою мать. Она не из тех, кто ведёт расчёты наобум.

На слова Эйприл Педжин порылся в памяти и, согласившись про себя — И то верно, — кивнул.

Госпожа Рунос была человеком придирчивым и дотошным.

Педжину доводилось слышать от старших в семье, что госпожа Рунос и его собственная мать, едва начав выезжать в свет, крепко друг друга не любили.

А Эйприл Рунос и Хайди Басанта, если сравнить с теми двумя, друг друга будто бы и не так уж не любили…

Впрочем, чувство, что Эйприл питала к Хайди, было не столько ненавистью, сколько насмешкой и гневом, так что, разбираясь дотошно, разница тут была.

Педжин, поднимая туалетный столик обеими руками, сказал:

— Пойдём поскорее наверх.

— Ещё немного погляжу.

— Упадёшь ты — я тебя вынесу, а упаду я — ты сделаешь вид, что не заметила, и уйдёшь. Я в проигрыше.

— Ты меня за кого держишь? Я не дам человеку умереть.

Эйприл так попеняла ему, но, испугавшись, что Педжин вот-вот упадёт, взяла масляную лампу и первой пошла наверх.

Педжин поднялся с туалетным столиком и, едва оказавшись на первом этаже, велел подчинённым перенести его туда, куда пожелает Эйприл.

Поставив столик с драгоценностями в гардеробной, примыкавшей к комнате Эйприл на втором этаже, Педжин выглянул в окно и сказал полицейским:

— Нечем заняться — так засыпьте ямы, что остались от кольев. За собой прибирать надо, а не просто шататься.

— Есть, господин комиссар!

Пока Педжин раздавал поручения, Эйприл одну за другой перебирала драгоценности в столике.

Оттого что она силилась забыть, все добрые воспоминания, видно, и вправду забылись — сколько ни смотрела, ничего не вспоминалось.

— Не пойму, что из этого можно продать.

Пока Эйприл бормотала это, вернулся Педжин.

Он заглянул внутрь и вынул ожерелье с квадратным сапфиром:

— Это я помню. Мы им пользовались, когда учились танцевать, в восемь лет.

После слов Педжина часть детских воспоминаний, неразличимых, будто утонувших в тумане, всплыла наверх.

Эйприл удивлённо переспросила:

— Ты это помнишь?

— Разумеется.

Сказав это, Педжин помахал своим левым запястьем. Эйприл поняла, что значит этот жест, и расхохоталась.

То была пора, когда восьмой день рождения Эйприл уже миновал, а Педжину было всё ещё семь.

Эйприл и Педжин учились танцевать к балу для их сверстников, который должен был состояться через несколько дней.

Светские увеселения для детей-ровесников служили на правом острове очень важной основой для завязывания связей.

Дети знатных родов, военных, богачей собирались все вместе ради этого праздника, в одном месте учились танцам и заодно привыкали к лицам друг друга.

Эйприл и Педжин встречались и прежде, и за этот «грех» им пришлось стать партнёрами по танцу.

Тогдашний Педжин был больше чем на полпяди ниже Эйприл, и оттого они были недовольны друг другом.

— Она слишком высокая!

— А он слишком маленький.

Оба почти разом, тыча пальцем друг в друга, пожаловались учителю танцев.

Но среди бывших там детей не нашлось ни одного добровольца-жертвы, готового встать в пару с этими двумя, самыми младшими.

В конце концов обоим только и осталось, что учиться танцу, без конца наступая друг другу на ноги и пихая друг друга.