Контент удален!

Бауман сказал задумавшейся Эйприл:

— При починке дома я об этом позабочусь.

— Спасибо.

Сказав это, Эйприл странным взглядом посмотрела на Фреда сверху вниз и произнесла:

— И Ханна, и господин Бауман каждый исполняют свою роль. Будешь исполнять свою и ты — тогда прощу. Мне как раз и нужен был посыльный, чтобы ходить в город и обратно.

Так сказала Эйприл, но Фред, перепуганный до жалости, не мог вымолвить ни слова в ответ.

В конце концов ответила за него Ханна:

— Он согласен!

— Д-да?

Лишь теперь Фред, разом опомнившись, поднял взгляд на Эйприл. А потом, заново перебрав в уме то, что пропустил мимо ушей, энергично закивал:

— Если есть какое поручение — поручайте что угодно. На фабрику мне и надо-то всего шесть раз в неделю…

Фреду, говорившему о шести походах на фабрику в неделю как о великой милости, Эйприл, скрывая замешательство, сказала:

— Уходи ты с фабрики. С одной здешней работой хлопот хватит. А жалованье я тебе положу… чуть побольше, чем на фабрике…

Сколько на фабрике платят детям, она не знала, но, судя по виду Ханны и Фреда, о достойной плате не могло быть и речи.

Фред всё ещё был скован, но усердно кивал.

Эйприл достала из ящика письмо и протянула ему:

— Для начала отнеси вот это в банк. Передай госпоже Милле Бирте. Непременно именно этой женщине. Никому другому нельзя.

— Да! Я сбегаю!

Пока Фред отвечал, Бауман тут же вклинился:

— А ещё на обратном пути купи припасов. Вот, сейчас запишу тебе, что нужно.

Появлению посыльного больше самой Эйприл обрадовался Бауман.

На дорогу в столицу и обратно Бауману приходилось тратить целые сутки. Пешком туда и назад его шагом уходило часов восемь.

Ханне-то, которая и без походов в столицу целыми днями носилась, эта мука была нипочём, но у Баумана после такой ходьбы дня три-четыре болели ноги.

Ради Баумана Эйприл велела купить телегу и лошадь, но он наотрез отказался, сказав, что это дело после того, как починит конюшню. Не надо было тогда отказываться. Всё оттого, что слишком уверовал в собственные силы.

Было видно, как Эйприл, глядя на просиявшего Баумана, сдерживает смех.

Бауман, подумав, что уж слишком заметно обрадовался, смущённо сказал:

— Благодаря вашей щедрости, барышня, у меня появилось много времени. В свободные часы я починю конюшню.

— Так и сделайте.

Эйприл поневоле ответила голосом, в котором сквозил смех.

* * *

Фред оказался и на ногу скор, и посыльным довольно упорным.

В банке мальчика, говорят, порядком гнали от дверей, но он упорно наседал и всё же вручил письмо Милле Бирте. А заодно, пока покупал припасы, благополучно доставил и ответ Милле, что та написала за это время.

Правда, особой хваткой он не отличался: из пяти припасов, которые велел купить Бауман, один пропустил и вернулся без него.

Впрочем, было тут и смягчающее обстоятельство: для неграмотного Фреда Бауман нарисовал все припасы, но мальчик не знал, что такое имбирь, и даже перед этим почти безупречным рисунком так и не догадался.

Эйприл спросила, отчего было не показать рисунок торговцу, но Фред лишь смущённо улыбался и ответить не мог.

Лишь потом она поняла, что под рисунком было подписано «имбирь», и, не желая, чтобы торговец заметил его неграмотность, он и не решился показать. Учить его грамоте нужно было поскорее.

Так или иначе, для первого поручения со своей ролью посыльного он справился на славу.

Фред рано потерял родителей, но жил с дедом и бабушкой, а потому, справив поручение, ушёл домой.

На обратную дорогу Эйприл написала ему на бумаге имена самого Фреда, деда и бабушки. И наказала, чтобы к следующему приходу он непременно выучился рисовать все эти буквы.

А когда после этого настала ночь, мир затих.

В ночь, когда все уснули, Эйприл сидела на стуле у окна спальни и пила чашку тёплого чая.

— Шумный выдался денёк, да?..

На её вопрос Севио, дремавший у ног Эйприл, навострил уши.

Когда по дому носятся двое детей, шумно там не на шутку. Она подумала, что дети — существа, которые уже одним своим присутствием источают жаркую силу.

Благодаря этому шуму Эйприл поняла, что любит тишину.

Раз мне вновь дали почувствовать, как дорога тишина, то, если посмотреть с хорошей стороны, это дело даже отрадное, — подумала Эйприл.

* * *

Педжин, прибывший к дому Эйприл ради условленного похода в парк аттракционов, поднял взгляд на поместье Рунос и пробормотал:

— Разве зодчие всегда так скоры в работе?

— Ого… — простодушно восхитился рядом Логан.

Бауман одно за другим менял разбитые окна дома.

Обыкновенно на замену окон уходят месяцы, а то и год, но у Баумана, который весь свой век прожил зодчим, были давние связи — те, кто тут же изготовит стёкла точно по размеру.

Только что изготовленные стёкла были так прозрачны и чисты, что казалось, будто стекла и вовсе нет. Даже несведущему было видно, что стекло отменное.

О человеке по имени Бауман Педжину доложили.

Вопреки внешности, в своём деле это был человек нрава далеко не кроткого.

Говорили, что у него вышла крупная драка с товарищами, которые принялись строить, слепо копируя имперские здания. И «крупная драка» была дракой и вправду крупной: сломали несколько предметов мебели, а троим, включая Баумана, пришлось лечь в больницу.

Так или иначе, человеку, который в деле совсем не умел идти на уступки, доверили чинить и перестраивать историческое, овеянное преданиями поместье, где хлопот было хоть отбавляй, — так что счастлив он был день за днём.

То, что Бауман, решившись расстаться с жизнью, явился в этот дом, было удачей для Эйприл Рунос, но и удачей для самого Баумана.

Подойдя к дому ближе, Педжин заметил роскошный курятник и собачью будку и скорчил недоумённую мину.

Странно было, что человек столь несгибаемый, что даже подрался с другими зодчими, вот так усердно засел за постройку домиков для животных.

Войдя в дом, он застал Эйприл за тем, как она снаряжает в дорогу двоих детей — Ханну и Фреда.

Унять детей, до крайности возбуждённых вестью о походе в парк аттракционов, было делом непростым, и Эйприл ещё до выхода была без сил.

Заметив Педжина, Эйприл сказала:

— Этот мальчик тоже начал здесь работать. Его зовут…

— Знаю. Фред, Ханна, ступайте наружу и попросите вон того усатого полицейского с вами поиграть.

Фред вздрогнул от того, что незнакомый человек назвал его по имени, но всё же побежал вслед за Ханной, первой кинувшейся к усатому Полу.

Эйприл не удивило, что полицейские, всё это время наблюдавшие за окрестностями, знали о Фреде, но ей стало немного досадно.

— Если тут крутился такой малец, могли бы и сказать.

— Я думал, ты и так знаешь. К тому же мы следили, чтобы он не наделал бед.

Впрочем, и вправду странно было, как она не заметила его, ведь он так открыто вертелся вокруг дома. Он даже, говорят, ночевал в разрушенной конюшне.

Эйприл поняла, что, хотя близ дома и сновало столько полицейских, ей это и досаждало, и вместе с тем отчасти успокаивало. То же было и с Бауманом.

Она перевела огонь на другую мишень:

— Кстати, а нельзя ли, чтобы господин Соэр сбрил усы?

Тогда Педжин, будто только этого и ждал, страдальческим голосом ответил:

— Вот и я о том же. А он-то отпустил их, потому что мнит, будто это красиво.

— Красиво — в чьих же глазах?

— Женщин, конечно.

— Да где ж та женщина, которой нравятся усы.

На слова Эйприл Педжин с лицом человека, наконец-то встретившего того, кто понял его досаду, сказал:

— Вот ты ему это и скажи. Похоже, он послушает, только если скажет женщина.

— Пожалуй, так и сделаю.

Едва услышав это, Эйприл, которую, видно, это тоже сильно допекало, тут же вышла и указала Полу на усы.

От потрясающего известия — «женщинам не нравятся усы» — Пол застыл с широко раскрытыми глазами и ртом, а дети носились вокруг него и говорили:

— А мне усы нравятся!

— Можно за них подёргать? Я тихонечко!

И детская приязнь повергла Пола в ещё большее потрясение.

Пол с унылым лицом спросил у Баумана:

— Господин Бауман, не одолжите ли бритву?..

— Разумеется. Сейчас же одолжу.

И даже Бауман удалился за бритвой шагом на редкость проворным, какого за ним обычно не водилось.