Контент удален!

Бритьё Пола, а ещё то, что Бауман не пойдёт с ними — сказал, что в парке аттракционов уже бывал вдоволь и займётся своим делом, — заставили детей одно за другим огорчиться, но перед самим фактом похода в парк такие пустяки они тут же забыли.

Сегодня у полицейских был выходной, и потому Педжин нанял извозчичьи кареты.

Только сам Педжин ехал в карете герцогского дома, и Эйприл тоже села в неё.

Когда карета тронулась, Эйприл спросила:

— И до каких пор ты будешь за мной надзирать?

— Пока не выясню о тумане хоть что-нибудь.

— То есть неизвестно докуда.

— Я же стараюсь не мозолить тебе глаза.

— Мозолит мне глаза то, что о людях, которые здесь работают, ты знаешь больше меня.

— Для тебя это не только во вред.

Педжин, доставая портсигар, продолжил:

— Есть у тебя деньги или нет — людей всё равно будет живо занимать твоё состояние. Ведь ты единственная наследница знаменитого рода. Да ещё и молодая женщина.

— …

— Прознай они, что здесь работают одни старики да ребятишки, — набежит всякий сброд.

Он предложил Эйприл сигарету, а она, неотрывно поглядев на Педжина, перевела взгляд на серебряный портсигар.

Протянув руку, Эйприл разом ухватила портсигар, отобрала его и положила рядом с собой.

Педжин поцокал языком и сказал:

— Ты чего?

— Я ведь никогда не курила.

— И что?

— Хочу попробовать одна. Я ведь тоже взрослая.

— Только потом верни портсигар. Он отцовский.

— Хорошо.

Ответив так, Эйприл отвела взгляд за окно. А потом, когда у неё вырвался смех и она прикрыла рот рукой, Педжин прищурился и спросил:

— Чего смеёшься?

— Уж больно лицо у тебя смешное.

— Пожалеть бы надо, а что смешного?

— Вот это жалкое лицо и смешно. Впервые такое вижу.

— Ну и женщина — ни капли сострадания.

— Сострадание — это не то чувство, что положено испытывать к тебе.

— Это верно сказано.

За такими разговорами карета добралась до парка аттракционов.

Днём здесь развлекался народ, а после закрытия парк отдали в их распоряжение. Парк и так принадлежал герцогскому дому, и, лишь бы подобрать день, снять его Педжину было нетрудно.

Входя в парк, открытый единственно ради их компании, Эйприл невольно улыбнулась.

Из-за погоды герцогства, где полгода зима, большинство аттракционов помещалось внутри строений, сделанных наподобие цирковых шатров. Под открытым небом стоял разве что воздушный шар.

Эйприл пробормотала:

— Такое огромное строение — и всё только ради веселья.

В отличие от неё, удивлённой, дети, едва приехав, бросились кататься на американских горках.

Там было что-то вроде шахтных вагонеток и причудливо петлявшие рельсы. Эйприл, не понимая, что к чему, для начала лишь смотрела, как дети катаются на аттракционе, о котором слышали по слухам.

И полицейские, и дети веселились в ночном парке. Только Эйприл, у которой был провал в семь лет, стояла на месте и лишь слушала этот смех.

Педжин, хоть и служил начальствующим чином, но всё же двадцатидвухлетний юноша, веселился в парке в компании полицейских-ровесников, а потом мельком глянул в сторону Эйприл.

Он разок поцокал языком и в конце концов направился к ней.

— Как же так — та, кто сама предложила прийти, и веселится хуже всех. Логан вон беспокоится.

На слова Педжина Эйприл обернулась к Логану.

Логан, учившийся нехитрым фокусам у циркача, который носился по всему парку и смешил гостей, встретил её взгляд, широко улыбнулся Эйприл и помахал рукой:

— Я вернусь настоящим фокусником, барышня!

— Что ж, если хотите — постарайтесь.

На ответ Эйприл Логан звонко рассмеялся.

Педжин вздохнул и сказал:

— Не подначивай его. Пока у него выйдет хоть один фокус, нам каждый день придётся смотреть одно и то же.

— Да будь снисходительнее, он же милый.

— Ага, мы поначалу тоже умилялись. Вот послушаешь раз двести, как у него монета падает, — тогда поймёшь наши чувства.

Хоть он и говорил так, но у всех полицейских, которые, глядя на Логана, роняли по колкости и проходили мимо, в уголках губ пряталась улыбка. Похоже, немного нежности к нему всё же оставалось.

Педжин взял за руку Эйприл, снова обернувшуюся было к аттракциону, где катались дети:

— Прокатимся на карусели.

— Не надо, я лучше посмотрю.

— Идём.

— Сказано же — не пойду.

Эйприл стряхнула руку Педжина.

Педжин остановился и обернулся к ней:

— Так и будешь стоять с этим раздражающим лицом?

— Мне по-своему интересно. Не лезь в то, как я развлекаюсь. И ещё.

— И что ещё.

— Что это за «раздражающее лицо»?

Когда Эйприл, глядя на него снизу вверх, спросила это, Педжин невольно сглотнул.

Он не то что не наклонился к Эйприл — лишь скосил глаза в сторону и сказал:

— Раздражает то, что я не понимаю, о чём ты думаешь.

— А не то, что смотреть на меня противно?

— Когда это я так говорил?

— Просто подумала, что дело в этом. У вас, братьев, вкусы ведь одинаковые.

Эйприл улыбнулась, как бы говоря — ничего особенного, — но Педжин от непонятной неприязни нахмурился.

Что это значило, и раздумывать было незачем.

Оба брата сперва встретили Эйприл Рунос, а полюбили Хайди Басанту, которую встретили позже.

Эйприл сказала:

— Я вовсе не противна сама себе. Это ты не строй такое раздражающее лицо.

— А что в нём раздражающего?

— Ты меня жалеешь.

— …

— Мне это неприятно. А от тебя — тем более.

Голос Эйприл был как дождевая капля, что стекает по безупречной скульптуре.

Могла бы течь свободно, но сама выискивала безупречное русло и текла по нему по-своему безупречно. Этот голос Педжину то бывал неприятен, то нравился.

Педжин, неотрывно глядевший в глаза Эйприл, сказал с лицом, с которого стёрлось всякое выражение:

— И вовсе я тебя не жалею. Что, мне уж совсем некого жалеть, чтобы жалеть тебя?

— Тогда отчего у тебя такое лицо?

— А ты кто такая? Знаешь все мои выражения? Так ли уж хорошо ты меня знаешь?

— Ну, это-то нет.

С этим Эйприл согласилась и кивнула.

От этого кивка Педжин отчего-то почувствовал облегчение и продолжил:

— В детстве, стоило тебе хоть что-то не по нраву, ты непременно мстила. Даже меня, человека из герцогского дома, ты ставила ни во что — за то, что я второй сын; а прочих ты и за людей-то держала?

— Я же сказала не жалеть — а разве я просила меня отчитывать?

— И всё равно тех, кому ты нравилась, было хоть отбавляй.

— …

— Надо же, сколько на свете, оказывается, спятивших.

Педжин будто выплюнул эти слова.

От неожиданного поворота разговора Эйприл опешила и спросила:

— А это ты к чему опять завёл?

— Сколько ни думаю, не пойму я этих придурков. Что они в тебе находили?

— Лицо?

На ответ Эйприл Педжин вдруг лишился дара речи и не смог договорить.

Со стороны Эйприл это была шутка.

Опасаясь, как бы она, чего доброго, не подумала, что род её пал оттого, что в ней самой нет привлекательности, Педжин заговорил о мужчинах, которым она нравилась.

Эйприл ни разу не видела таких — «спятивших», как выразился Педжин, — но понимала, что он старается вопреки собственному нраву.

И вот на шутку, которой она хотела разрядить обстановку, Педжин, кажется, слишком уж потрясён.

Неужели это настолько нелепые слова? — подумала она.

Неужели такую шутку может позволить себе лишь тот, кто, как этот мужчина, ослепительно хорош на любой взгляд?

Чтобы скрыть смущение, Эйприл вскинула уголки глаз и сказала с вызовом:

— Я тебе подражала. Мне стало любопытно, откуда берётся такая самоуверенность, вот и попробовала сказать.

Но Педжин всё молчал, и Эйприл в конце концов легонько толкнула его в руку:

— Когда ты так говоришь — ничего, а когда я — это такое потрясение?

Лишь от этого толчка Педжин, будто вырвавшись из-под чар, отозвался:

— А, пожалуй, больше не стану так говорить. Из чужих уст это, оказывается, потрясает.

— Рада, что оказалась полезной.

Съязвив так, Эйприл невзначай посмотрела в сторону карусели.

От нескончаемых пререканий и разговоров с Педжином напряжение немного отпустило. Появилось желание прокатиться хоть на одном аттракционе, а потом поехать домой, и она двинулась туда.

Педжин был не настолько недогадлив, чтобы помешать едва принятому решению, и потому молча шёл рядом с ней, а когда она садилась на игрушечного коня, подал ей руку.

Педжин тоже боком уселся на коня по соседству.

— Отправляемся!

Служитель парка ударил в колокол, подавая знак, и карусель тронулась.

На карусели, кружившей так, чтобы виден был весь пышно убранный парк, Эйприл на миг посмотрела в сторону Педжина и заговорила:

— Я так держалась оттого, что боялась слишком растеряться.

— Что?

— Ведь я столько всего вижу впервые.

Полагая, что ветер унесёт половину её голоса, Эйприл пробормотала это и снова стала смотреть за пределы карусели.

— Хорошо, что прокатилась.

Вроде бы пустяк, а на диво радостно.

Это оттого, что аттракцион занятный, — успокаивала себя Эйприл.

Вся радость этой минуты — только в веселье впервые опробованного аттракциона. А вовсе не оттого, что рядом Педжин.