Контент удален!

— Что?

Эйприл тоже поднялась и посмотрела туда, куда указывала Ханна.

Ханна была права. Со стороны моря поднимался туман. Тот самый чёрный туман, о котором она без счёту наслушалась во время допросов.

Когда нехотя смиряешься с тем, что туман приходит каждый год, остаётся один вопрос.

Глядя на туман, Эйприл пробормотала:

— Почему вообще такое случается?

На эти слова, сказанные будто самой себе, Ханна округлила глаза и спросила:

— Так вы, барышня, и сами не знаете?

— Нет.

На этот ответ Ханна пробормотала с таким лицом, будто её только что осенило:

— Ведь это не вы сделали…

— Да, потому что это не я сделала.

Эйприл и сама пережила этот туман.

По три-четыре дня кряду густой чёрный туман, в котором не видать ни зги, и днём и ночью окутывал поместье Рунос.

И Эйприл, приняв его за что-то вроде проклятия, была объята страхом.

В особенно холодный день она взяла цыплят к себе в спальню и спала вместе с ними, а куры, что ночевали снаружи, наутро оказались мертвы. То была ужасная ночь.

Когда это повторилось три года подряд, она привыкла и, как только начинался туман, заводила кур и цыплят в дом.

После того как туман проходил, и дом, и огород — всё оказывалось чёрным-черно.

— Пойдём-ка пока внутрь.

Сказав это, Эйприл повела Ханну первым делом в спальню.

Под спальню она приспособила одну из немногих комнат с целыми окнами.

Как и в прошлом году, Эйприл наглухо законопатила окна мокрой тканью и задёрнула шторы. А когда стала по одному переносить цыплят и кур в гардеробную, что примыкала к спальне, Ханна тут же забыла, как боялась тумана, и принялась гладить цыплёнка.

— Ой, какой миленький.

Затворив всё вокруг, Эйприл вышла в коридор.

Какое-то время далеко от спальни не отойти, и она задумала запастись едой.

Сбегая на первый этаж, Эйприл вздрогнула и замерла от стука в дверь. Присутствие незваного гостя, явившегося вместе с туманом, ощущалось как проклятие.

Собравшись с духом, Эйприл подошла к двери и спросила:

— Кто там?

— Я.

— «Я»?

Кто ж так представляется? — подумала она даже сквозь страх.

— Говорю же, я.

Мало того — в голосе слышалась досада.

На второй раз она узнала голос, но человек был до того несносный, что открывать не хотелось. И всё же туман надвигался, а бросить человека погибать под открытым небом было жалко — и дверь она всё-таки открыла.

Зато, едва открыв, она обрушила гнев на то самое несносное лицо, что заранее угадала по голосу:

— Ты спятил? Кто в такую погоду разгуливает?

Тогда Педжин Диеус, примчавшийся сюда верхом на одном дыхании, сказал, развязывая шейный платок:

— Разумеется, я должен был приехать. Надо же убедиться, не творишь ли ты и вправду какой-нибудь обряд проклятия.

— Ничего такого нет.

— Вот именно. И надо убедиться, что нет.

На язвительные слова Педжина Эйприл сверкнула на него глазами, а следом подъехали ещё несколько полицейских.

Эйприл сказала:

— Говорят, происшествий хватало. У вас есть лишние силы, чтобы держать их здесь? Не расточительство ли это?

— Верное замечание. Сил для расстановки и вправду не хватало. Потому-то император и прислал меня сюда «дополнительно», чтобы выяснить причину. А значит, мы — те, кто прибыл единственно ради этого.

— …

— Хотел бы я, чтобы ты была ведьмой, а это — проклятием. Тогда бы я и заслугу получил, и с туманом бы покончили.

— А я не хочу.

— Чего вдруг? Ты вроде расточительства не любишь.

— Так ведь я тогда умру.

— Это, конечно, крайне прискорбно, но, реши всё одна твоя жизнь, всем было бы только лучше.

От тона Педжина, в котором не слышалось ни капли скорби, Эйприл осеклась, но тут же, сжав оба кулака, продолжила:

— Я не умру. Мне нужно вернуть честь нашего рода.

Услышав это, Педжин посмотрел на неё. А потом усмехнулся, будто сказанное ею — сущий вздор.

Эта насмешка в конце концов задела её самое больное место — Эйприл всё терпела и терпела, а тут, ни мгновения не раздумывая, замахнулась, чтобы ударить Педжина по щеке.

Педжин перехватил её руку раньше, и его взгляд сплёлся с пылающим взглядом Эйприл.

Педжин вгляделся в её глаза.

Тот великий герцог, Миллер Диеус, был человеком мягким, но порой на его лице появлялось выражение до невыносимости холодное.

И это выражение у младшего, у Педжина, встречалось сплошь и рядом.

Что ещё теперь предстоит потерять?

Да и есть ли что ещё терять.

Такие мысли приходили, но поделать она ничего не могла. Кроме как вернуть честь рода, иной причины держаться и жить у неё сейчас не было.

А потому, стоило задеть эту честь, она не могла не отозваться тотчас же.

Что у него было на уме, неизвестно, но Педжин даже наклонился, вглядываясь в глаза Эйприл.

Понаблюдав так какое-то время, Педжин сказал:

— Отчего ты так разозлилась?

— Ты же насмехался.

— За это прости.

Когда Педжин, услышав причину, покорно извинился, лицо Эйприл сделалось ещё мрачнее. Педжин с задиристой ноткой сказал:

— Извиняются перед тобой, а ты чего скривилась?

— А зачем извиняешься?

— Ты рассердилась.

— Ты что, извиняешься, даже не зная за что?

— Причину-то знаю. Ты же сама сказала — за насмешку.

На слова Педжина Эйприл всем лицом не сумела скрыть оторопи. Разговор будто и не клеился, и вместе с тем клеился.

Впрочем, если вспомнить Педжина в детстве, он таким и вырос.

Как помнилось Эйприл, маленький Педжин был так хорош, что им восхищались даже прохожие, взглянувшие на него мельком.

Черты лица стали мужскими, но глаза, всё такие же округлые, как миндалины, с приподнятыми уголками, и на удивление большие зрачки составляли добрую половину его неизменной красоты.

А ещё одна причина, по которой взрослые в виде исключения так любили этого всем известного невоспитанного сорванца, была в его привычке легко ронять слово «прости».

Педжин знал: стоит ему, глядя в упор, сказать «прости», и его простят, какую бы провинность он ни совершил.

И потому он с совершенно не виноватым лицом выпаливал извинение, а затем перетягивал положение на свою сторону.

Эту его черту Эйприл тоже все детские годы терпеть не могла.

Уж лучше бы он, как прочие видные собой мужчины, был последовательно надменен, думала она. Ей не нравилась эта хитрость, с какой он пускал в ход всё, чем обладал.

Эйприл продолжила:

— И не просто насмехался, а насмехался над моими словами, что я верну честь.

— Мне на слух показалось это вздором. Видно, я ослышался.

Обыкновенно за такое схлопотал бы ещё одну оплеуху, но перед самоуверенным лицом Педжина, будто говорившим: «Я же только что извинился, значит, всё в порядке?» — она лишилась дара речи.

Убедившись, что Эйприл, потеряв всякую охоту с ним связываться, скрестила руки на груди, Педжин сказал полицейским:

— Заделайте окна как можно плотнее. Если вы перемрёте, для меня не будет ничего хуже, так что держитесь во что бы то ни стало.

— Есть, господин комиссар.

Полицейские так ответили и слаженно взялись за дело.

Педжин спросил у Эйприл, стоявшей на месте с лицом, где смешались стыд и гнев:

— А это кто?

На его вопрос Эйприл обернулась.

Ханна в страхе стояла, вцепившись в перила лестницы.

— Девочка, которая будет здесь работать.

— У неё же кисти нет.

— Оттого и будет работать здесь.

Ей работы не найти, а мне — работника.

Хоть она этих слов и не прибавила, по лицу Педжина было видно, что он понял.

Немного погодя полицейские заделали окна как могли плотнее и на каждом этаже установили привезённые ручные вентиляторы.

Расхаживая по поместью Рунос ради всей этой работы, полицейские ощущали, как давит на них размах этого громадного дома.

— До жути огромный особняк.

И это была правда.

Дом, что утратил величие своей долгой истории и стоял заброшенным, всё же поражал размерами, от которых бросало в дрожь.

Особенно большой банкетный зал, где некогда толпились всевозможные торговцы и справляли празднества самых разных культур, был так необъятен, что от попытки перекрыть в нём туман пришлось отказаться и попросту запереть громадные двери, отделанные бархатом.

Чем дольше они расхаживали по дому, тем труднее кое-кому из полицейских — а особенно Логану, любившему приглядываться к окружающему, — было скрыть недоумение.

— Разве может такой громадный род в один миг… пасть?

На его вопрос Пол мельком глянул на потолок.

Он и сам думал о том же.

Неимоверно высокие потолки, бесчисленные окна.

Пусть воры и вымели всё подчистую, но то, что хозяева пространства, дышащего необъятной историей и подавляющего своим величием, так легко избрали смерть, оставалось загадкой.

— А можно ли утверждать, что тут не было политической расправы?

На чересчур откровенное замечание Логана Пол шутливо хлопнул его по спине.

Логан преувеличенно изобразил, будто отлетел.

Быть может, это было падение предрешённое.

Даже не заходя в мыслях так далеко, всякий из полицейских, придавленных величием этого дома, ощущал смутное чувство, что что-то здесь не так.