Контент удален!

* * *

Ещё с той минуты, как Эйприл вышла из кареты, зал уже гудел от пересудов о её появлении.

Охотники разносить слухи наперегонки бросались в зал и передавали, что творится снаружи:

— Знаете, кто там пожаловал? С кем приехал господин Педжин!

— Я как раз гадал, кто же это там, отчего снаружи такой переполох.

— Слышались какие-то вскрики…

На отклик и без того сгоравших от любопытства людей сплетник откашлялся и объявил:

— Рунос, вот кто!

Все вокруг прислушивались к этому голосу, и потому имя «Рунос» разнеслось по всему залу.

Дошло оно и до герцога с герцогиней, которые за одним из столов в кругу самых близких начинали этот вечер.

Семь лет ареста истекли, а значит, что бы Эйприл Рунос ни делала, закона, который ограничивал бы её, не существовало. Больше того — она пришла в сопровождении полицейского, так что и придраться было никак нельзя.

Прогнать гостью, пришедшую на бал, тоже нельзя. Это была женщина, которую привёл сам Педжин, имевший приглашение. Напротив, ей полагался приём даже больший, чем обычному гостю.

Ради этого приёма герцогу с герцогиней следовало подняться, но Миллер вскоре понял, что Хайди сейчас не в том состоянии.

Всегда тёплое лицо Хайди было затянуто чувствами, спутанными, будто клубок липких нитей.

Миллер сжал руку жены, в душе которой смешались рассудок — что гостью надо встретить — и чувства к Эйприл. Это значило: просто останемся на месте.

Эйприл Рунос вошла в зал лишь после того, как все участники благотворительного бала уже узнали о её появлении.

Зимняя ночь, когда герцогство укрыто снегом.

Даже вездесущие сверчки затихли без следа, и как раз в этот миг смолкла и музыка.

Музыка возобновилась лишь после того, как Миллер жестом велел играть снова. Музыка эта отчего-то звучала приглушённо.

К счастью, с началом музыки зал снова заполнился шумным гулом разговоров.

По тому, как встретившаяся с ним глазами Хайди Диеус отвернулась, Педжин понял, что супруги не подойдут поприветствовать их, а значит, и к столу их не проводят.

От этого отчуждения Педжин невольно вспомнил детство.

Он думал, что то, что его брат влюбился в Хайди, было неизбежно.

Когда он, тоскуя по родительским объятиям, плакал перед братом так, будто тот отнял у него родителей.

Хайди приносила занятную книжку со сказками и утешала их обоих.

Была ли возможность не полюбить ту светлолицую девочку с косами, что щедро делилась любовью?

— Благодаря тебе Педжин наконец уснул. Спасибо.

Педжин вспомнил голос брата, доносившийся до него сквозь сон.

— Намаялась ты с двумя мальчишками. Да ещё и один — малыш, с которым и не сговоришься.

— Что ты такое говоришь? Педжин — джентльмен. Совсем взрослый.

На это он спросонья пробормотал: «Хайди права», — и оба рассмеялись. То была пора, когда он уже и не помнил, чтобы брат смеялся вот так, с лёгкой душой.

Педжин поставил у окна стул, чтобы усадить Эйприл.

— И всё же не думал, что они даже не поздороваются.

Говоря это, он одновременно жестом велел прислуге принести свободный стол.

На деле стол был не свободен — за ним сидели несколько гостей, но, приметив, как Педжин подаёт знак прислуге, все они поднялись.

Эйприл подумала, что приказы его, похоже, действуют не на одну лишь прислугу.

Пока они недолго ждали, перед ними появились стол, аперитив и немудрёная закуска.

Стол был довольно большой, но сесть за него не желал никто.

Усевшись, Эйприл сказала Педжину:

— А ты иди потанцуй.

— С чего это ты сама отдыхаешь, а другого гонишь плясать?

— Желающих-то много, — сказала Эйприл, кивнув подбородком.

И правда, даже пока Эйприл и Хайди притягивали к себе взгляды, девиц, чьё внимание было целиком поглощено тем, кого же Педжин пригласит на танец, было слишком, слишком много. Вот только подойти они не решались — боялись, как бы от Эйприл не прилетело проклятие.

Педжину было лень: начни он раз танцевать — придётся всю ночь плясать танцы, которые он не особо и любил; но, как и сказала Эйприл, раз уж пришёл на бал, не танцевать было бы странно.

Эйприл продолжила:

— К тому же, пока тебя нет, и я смогу с кем-нибудь потанцевать.

— А тут найдётся мужчина настолько храбрый, чтобы пригласить тебя?

— А мне и не интересен никто, кроме настолько храброго.

На её слова Педжин, которому это, видно, показалось забавным, усмехнулся. Глядя на его профиль, Эйприл спросила:

— А ты? С какой женщиной хочешь танцевать?

— Тоже с храброй.

— А как узнать, кто храбрая?

Тогда Педжин, подперев висок ладонью, невозмутимо ответил:

— Храбрая — та, кто первой ко мне обратится.

От повадки Педжина, уверенного, что женщины сами, разумеется, первыми к нему обратятся, Эйприл поцокала языком.

Но слова его не были ошибочны. Стоило Педжину бросить взгляд в поисках партнёрши, как к столу двинулись знатные дамы, и, едва он сделал глоток шампанского и поставил бокал, его увели танцевать.

Эйприл ненадолго задержала взгляд на бокале, который Педжин оставил на столе. Рядом с бокалом лежал платок. Должно быть, для неё.

— Оставил, что ли, на случай, если я вдруг расплачусь?

Пробормотав это, Эйприл отвела взгляд от платка.

А когда она без всякой задней мысли задержала взгляд на знатной барышне, танцевавшей с Педжином, та испуганно вздрогнула и крепко зажмурилась. Видно было, как Педжин что-то ей шепчет.

Наверняка несёт что-нибудь вроде: не пялься на всякую чепуху, любуйся лучше моим красивым лицом.

И, наверное, женщина рассмеётся, — подумала она. Будь это полной чушью, она посерьёзнела бы, но ведь оно как-то расплывчато-верно.

Как она и предполагала, женщина, танцевавшая с Педжином, забыла, что на неё смотрит Эйприл, и мило рассмеялась.

Эйприл молча пила шампанское, смачивая горло.

Взгляды людей утомляли, но то, что она портит бал Хайди, ей было отчасти приятно.

А между тем ей предстояло найти здесь спутника для брака, и начало давалось трудно. Упусти она этот случай — и следующий, скорее всего, будет ухватить нелегко.

Но приглашать её на танец никто не шёл — вокруг лишь слонялись те, кому любопытно было, как бы проверить, ведьма она или нет.

К ней-то и подошёл Пол Соэр:

— Был приказ господина комиссара: если вы останетесь одна, чтобы я к вам подбежал. Не желаете потанцевать?

— В жалости я не нуждаюсь.

На её ответ, вполне ожидаемый, Пол не растерялся, а, поглаживая свой подбородок, сказал:

— Я, как было велено, и побрился.

От этих его внезапных слов Эйприл, застигнутая врасплох, прыснула со смеху.

На этот смех Пол с довольным лицом сказал:

— Ага, всё-таки действует. Как господин комиссар и говорил.

— Это Педжин велел так сказать?

— Да, велел вас рассмешить.

— Вот как.

Эйприл согласно кивнула.

Когда сменилась музыка, Пол вместе с Эйприл направился в середину зала.

Ещё до приглашения Пол Соэр приготовился схлопотать от Эйприл затрещину. Потому что танцор из него был неважный.

Одно и то же движение у него отчего-то выходило так, будто он барахтается. Всю жизнь он был уверен в своём теле, но танец начисто сломал эту уверенность.

А Эйприл, которая вышла в свет раньше кого бы то ни было и ради этого с пяти-шести лет впитывала в себя всё, что есть в свете, с первого же движения приметила эту неуклюжесть.

Почувствовав, как она вскинула глаза и смотрит на него снизу вверх, Пол задрал подбородок и, глядя в потолок, уклонился от её взгляда.

Он затвердил танец так, что тело двигалось за музыкой как заворожённое, — отчего же тогда всё выходит вот так, сокрушался он про себя, и тут у его груди послышался смех.

И когда он опустил задранную было голову, то увидел, что Эйприл смеётся, крепко зажмурившись.

— Не смейтесь, умоляю…

— Простите.

— Я ведь и правда стараюсь…

Но даже на эту отчаянную мольбу эта вредная барышня из рода Рунос смеялась уже всем лицом.

Пол, сокрушённо вздыхая, вдруг ощутил чей-то взгляд и повернул голову. Там был Педжин.

Встретившись с Полом глазами, он изобразил нарочитую улыбку, а потом повернулся и зашагал прочь. Шёл он в сторону герцога с герцогиней. В этот миг Эйприл шлёпнула Пола по руке:

— Не отвлекайтесь, вы и без того танцевать не умеете.

— А, прошу прощения.

На колкий голос Эйприл Пол тут же посмотрел на неё и извинился.

Видно, ей было по-своему весело вот так, безответно отчитывать Пола во время танца, — Эйприл рассмеялась.

Отчего-то ему стало не по себе. Будто он влез туда, куда встревать не следовало.