Контент удален!

Он тут же продолжил:

— Шучу. Сам знаешь, дел невпроворот.

— Педжин.

Миллер наконец поднялся. Подошёл к Педжину вплотную и, чтобы не услышали вокруг, сказал:

— Эту ведьму ведь придётся убить, верно?

— Даже будь она ведьмой, убить её нельзя. Если убийство не доказать.

— Как докажешь убийство, совершённое ведьмой? Это же невозможно.

Тогда Педжин пристально посмотрел на Миллера и спросил:

— Невозможно?

— Да. Без помощи церкви. Так что передай суд церкви.

— Церкви? Ты что же, ни во что не ставишь полицию Расы?

— Я не о том…

— Суд вершит не церковь. Его вершит судья. А расследование ведёт полиция. И к тому же полиции Расы разрешение герцога ни к чему.

Педжин на миг умолк и посмотрел на герцогиню.

И, встретившись глазами с Хайди, что медлила, не зная, как сгладить размолвку между братьями, смягчился лицом.

Так или иначе, по виду младшего было ясно, что оставаться здесь он больше не намерен, и Миллер, ухватив Педжина за руку, торопливо договорил:

— Слышал, ты учился превосходно. Будь родители живы, тебя бы хвалили куда больше, — а мне жаль, что я могу дать тебе лишь это.

Педжин устало вздохнул и спросил:

— Что, стоит тебе хоть что-то для меня сделать — и ты уже признаёшь, что я стал взрослым?

— Я говорю это не потому, что считаю тебя ребёнком. Герцогство возлагает на тебя большие надежды. Стань мостом между двумя островами, Педжин Диеус.

— Это я и без твоих слов знаю лучше тебя.

Так ответил Педжин, но простился с супругами всё же учтиво и повернулся к выходу.

Миллер крикнул ему в спину:

— До конца года мы хоть раз да устроим бал, Педжин!

— Как знаешь. Я не приду.

Педжин бросил это уже на ходу, безо всякого воодушевления.

Радоваться приходилось уже тому, что тот вообще ответил, — и Миллер, глубоко вздохнув, откинулся в кресле.

— А маленьким-то он был милым, что и говорить. Вот бы мои сыновья не росли.

— И правда. Жаль, что они растут с каждым днём.

Хайди согласилась с ним. А потом, будто не веря, спросила:

— И всё же — неужели госпожа Эйприл и вправду причастна к «Ночи ведьмы»?

— Кто знает. Но эта девка с её-то злобой способна на что угодно.

Миллер вспомнил девочку, когда-то ходившую за ним по пятам, и поцокал языком.

Взгляд человека, что с самого рождения получал всё, чего ни пожелает.

От одной мысли прожить всю жизнь с этой самоуверенной Эйприл Рунос, убеждённой, что всё на свете покорно её воле, хотелось разбить себе голову и умереть.

Суд, затеянный, чтобы избавиться от невесты, кончился победой Миллера, и сразу после казни родителей Эйприл была всё равно что помешанная.

Он вспомнил Эйприл — растрёпанную, скорчившуюся за решёткой, проклинавшую его.

— Пройдёт семь лет — и я приду за тобой. Я тебя в покое не оставлю.

То, как она стискивала зубы, произнося это, более чем наводило на мысль о ведьме.

* * *

Полицейское управление герцогства было Эйприл Рунос знакомо. Больше года, пока шёл суд, ей приходилось бывать здесь снова и снова.

Полицейские упорно искали доказательства, что туман вызвала Эйприл, но добыть осязаемые улики в деле сверхъестественном никак не удавалось.

Тем временем вернулся Педжин, ездивший в герцогский дворец.

Услышав, что ничего не добыли, он поцокал языком и вошёл в комнату для допросов.

Вопреки всеобщим ожиданиям, Эйприл сидела смирно, не устраивая никакого буйства.

Вместо этого она разглядывала, что творится за окном управления. Все семь лет она словно провела запертой в какой-то норе, так что дивиться на всё подряд было немудрено.

Минувшие семь лет стали для герцогства порой развития, стремительного как никогда за всю прежнюю историю.

Между пришедшими из империи технологиями и герцогством лежала огромная пропасть. Они и превратили правый остров в новый мир.

Не заметив, что вошёл Педжин, Эйприл во все глаза рассматривала тот клочок пейзажа, что только и был виден с её места.

Педжин спросил у полицейского из герцогства, стоявшего в коридоре:

— Наручники нужны, когда есть риск побега, но на Эйприл Рунос-то их зачем надели? Боишься, что она с ножом кинется?

— Н-ну, это, мало ли что. Вдруг она колдовство какое пустит в ход…

— То есть наручниками ты предотвратил колдовство. Какая смекалка.

От насмешки Педжина полицейский покраснел до кончиков ушей и, едва тот протянул руку, торопливо отыскал ключ и подал его обеими руками.

Педжин взял ключ, подошёл к Эйприл и сначала освободил её правое запястье от наручников, прикованных к столу.

Эйприл запоздало почуяла чужое присутствие и вздрогнула, но, едва отлегло, тут же вскинула глаза и злобно уставилась на него.

— Миллер велел меня убить?

— Я имперский полицейский. Приказов герцога не исполняю.

— Значит, ты приволок меня сюда исключительно по собственному разумению?

— Видал? Вот это и есть смекалка.

Педжин с издёвкой бросил это полицейскому из герцогства, ждавшему у двери.

Эйприл постучала по столу освобождённой правой рукой и спросила:

— Сколько мне ещё здесь торчать? Выпусти уже поскорее.

— А, ну да. Похоже, кто-то знакомый пожаловал.

— Вы там что, идиоты? Каким же образом я могла бы убивать людей? Как с такими мозгами вообще в полицию берут?

— Ругать полицию позволено только полиции. Не замолчишь — не расстегну.

Педжин указал на её левое запястье, и Эйприл, резко скривившись, рывком отвернулась к окну.

Всё тот же норов: чуть что не по её воле — сразу выходит из себя.

Так подумал Педжин, снимая и второй наручник.

Едва он его расстегнул, как Эйприл схватила стоявший рядом стакан с водой и выплеснула воду Педжину прямо в лицо.

Опешив от неожиданности, Педжин на миг застыл, потом выругался. И, проведя ладонью по мокрому лицу, сказал:

— Продержи под замком семь лет — и бешеная собака, казалось бы, за ум возьмётся.

— Я, в отличие от собаки, наделена разумом. И оттого, что меня заперли за то, чего я не делала, только злюсь ещё больше.

— Твои родители пытались убить моего брата. Не могла ты не знать; но даже если и вправду не знала — всё равно достойна казни.

От низкого голоса Педжина Эйприл замерла.

Педжин продолжил:

— Ты тогда уцелела лишь потому, что была мала. Говоришь, у тебя есть разум? Вот и сообрази хотя бы это.

Тогда Эйприл ответила страдальческим голосом:

— Твой брат-то жив. А я потеряла родителей.

— По всем законным правилам.

От ответа Педжина, в котором не было ни капли сочувствия, Эйприл потеряла всякое желание разговаривать и попросту умолкла.

Педжин отошёл к окну, привалился спиной к раме и, раскрыв протокол, кивнул подбородком на окно:

— Любуйся. Пока я это читаю.

— …

От его невозмутимости у Эйприл не находилось слов, но и оставаться внакладе из-за неприязни к нему она тоже не хотела.

Она пощупала запястья, которые так долго были скованы, потом поднялась и подошла к окну.

Положив руку на подоконник, Эйприл горько пробормотала:

— И правда, как всё переменилось.

Мир стал совсем не таким, каким был семь лет назад.

Не смолкавший всё это время шум оказался гулом работающего двигателя: по площади широким кругом шёл туристический трамвай.

Всё стало чище, всё продвинулось вперёд. Здания остались прежними, но каждая мелочь между ними стала другой.