Контент удален!

К счастью, Педжин, ехавший в одной карете с Эйприл, не заговаривал с ней.

Он и раньше был из тех, кто быстро всё смекает. Правда, порой смотреть на него было ещё противнее именно оттого, что смекалка есть, а держится всё равно мерзко.

Оттого ли, что за весь допрос ей так и не дали прилечь, или оттого, что от облегчения — едет домой — отпустило напряжение, но, едва Эйприл кое-как совладала с гневом, её одолела тяжёлая дремота.

Она через силу гнала сон — не хотелось засыпать у чужих на виду, — и тут Педжин без всякого злого умысла сказал:

— Да спи ты. Жалко смотреть — на больную курицу похожа.

— …

— Чего уставилась? Я просто поделился впечатлением.

— Свои впечатления высказывай, когда останешься один. Мне неинтересно.

Обиднее всего было то, что этот обмен репликами оказался самым нескучным мгновением за всю долгую дорогу.

Эйприл отчаянно держалась, не желая засыпать, а Педжин с тех пор больше не заговаривал.

Ему и жаль было смотреть на больную курицу, да и, видно, он решил, что она не спит из-за него, — и на полпути пересел в другую карету.

Вскоре после его ухода Эйприл всё же заснула.

Добравшись до поместья Рунос, полицейский, открывший дверцу кареты, замешкался и сказал Педжину:

— Кажется, она уснула.

На это, прежде чем Педжин успел что-либо сказать, вмешался Пол:

— Я разбужу.

— Н-нет, что вы. Я сам разбужу.

Пока полицейский торопливо будил Эйприл, Педжин потёр висок, и Пол, приехавший с ним из империи Раса, проговорил:

— Уснула — так разбуди, и всё. Полицейские герцогства ну ничегошеньки сами сделать не могут.

Он высказал то, что хотелось сказать самому Педжину, и полицейские герцогства, отводя глаза, промолчали.

Из-за хлынувших вместе с Педжином полицейских родом из империи Раса обстановка в управлении герцогства была прескверная.

Педжину и Полу — уроженцам герцогства, которые провели детство на правом острове, а возмужали на левом, — больше всего было непонятно вялое отношение здешних полицейских.

Правый остров искони был страной, созданной морским народом. Полгода тут шёл снег, земля была скудна, годной для пашни почти не было, и потому жители правого острова, за вычетом каких-нибудь двух месяцев в году, всё больше скитались по морю. Это были торговцы и пираты.

Теперь остров был захвачен империей, и церкви, которые пираты прежде по большей части и грабили, воздвиг имперский двор, — но в укладе островитян всё ещё жила пиратская традиция.

Сто лет назад император Расы, даровав герцогству имя древнего бога — Диеус, попытался унять гнев покорённых. И это, похоже, принесло довольно успешные плоды.

Но, как показывает имя Педжина, герцогский дом тем или иным способом сохранял свои традиции.

Педжин «Лайне» Диеус.

Волна была единственным, чего дозволялось бояться отважному морскому человеку. Оттого и имя древней королевской семьи правого острова было Лайне — «волна».

И в Поле, и в Логане, и в Эйприл сохранялось что-то от традиций правого острова. Тот духовный обычай, по которому бояться дозволено лишь волны, или тот, по которому до пятнадцати лет можно жить хоть отпетым сорванцом, но с шестнадцати обретаешь самостоятельность взрослого.

Эйприл стала совершеннолетней под домашним арестом, и к ней это не относилось, но все прочие прошли традиционный обряд совершеннолетия правого острова.

Для жителей правого острова стать взрослым означало, что тебе дозволено иметь свой корабль.

Может, эта духовная культура за семь лет и успела истаять, но, на взгляд Педжина и Пола, полицейские герцогства не отличались ни честолюбием, ни самостоятельностью.

То, как взрослые, огулом цокая языком, поминали «нынешнюю молодёжь», становилось понятным уже теперь.

Так или иначе, вплоть до подобных мелочей полицейские из империи и исконные полицейские герцогства ни в чём друг с другом не сходились.

Немного погодя проснувшаяся Эйприл вышла из кареты.

Впервые за семь лет она оказалась вне дома, да и повод был не из радостных, — оттого лицо у неё было совсем мрачное.

Не оглядываясь по сторонам, будто зачарованная, она направилась к поместью. И подняла взгляд на погасший дом — весь в рытвинах там, где полицейские повыдёргивали колья, заросший сорняками.

В отличие от того, каким видела его Эйприл изнутри, снаружи поместье Рунос иначе как «развалиной» назвать было нельзя.

Этому поместью и двадцати умелых слуг было мало. Эйприл, которую до самого ареста те двадцать человек носили на руках, в одиночку такой дом содержать была не в силах — да это изначально и невозможно.

Ямы, оставшиеся оттого, что колья выдернули, а землю толком не засыпали, делали дом ещё безобразнее.

Даже редкие голые зимние деревья, окружавшие стоявшее на холме поместье Рунос, добавляли этой картине уныния.

Народу там было много, но лишь Логан — такой же охочий до людей, как и до проказ, — обратился к ней с участием:

— И всё-таки основа-то у него добротная — починить, и он снова обретёт былое величие.

На эту доброту Эйприл заставила себя улыбнуться:

— Вы думаете?

— Разумеется! У вас ведь с этим домом связано много добрых воспоминаний?

— Как сказать.

Эйприл, не отрываясь глядя на дом, пробормотала:

— Не помню.

— Что?

— Я давно не оглядывалась назад. Тоскуй не тоскуй — прошлого не вернёшь.

Она медленно повернула голову и посмотрела на Логана.

Он понял, что Эйприл Рунос улыбается. И не только Логану — ещё нескольким полицейским вокруг эта улыбка показалась до дрожи странной.

Педжин, слушавший, как Пол ворчит о полицейских герцогства, обернулся к Эйприл, чьи золотистые волосы трепал похолодавший ветер.

Слова о том, что добрых воспоминаний она старается не будить, донеслись по ветру и остались у него в ушах.

* * *

Все минувшие семь лет Эйприл думала лишь о своих несчастьях.

Память о том, как у неё на глазах отняли жениха, о насмешках и отчуждении света, что за этим последовали, о гневе родителей, чью честь запятнали, о казни — и о новой казни следом.

Раз уж родители покушались на правителя герцогства, она понимала: даже с концом ареста мирной жизни ей не видать.

Миллер непременно постарается её убить. Так или иначе.

На этот раз Эйприл повернула голову и посмотрела на Педжина.

Ещё в управлении раскол между имперскими полицейскими и полицией герцогства бросался в глаза. Да и теперь они держались порознь, как вода и масло, и переговаривались только каждый со своей ватагой.

В борьбе за повышение полицейские герцогства неминуемо уступят имперским.

А раз так, ладить между собой они с самого начала не могли.

Одно только содержание поместья Рунос пожирало огромные деньги.

Чтобы содержать этот дом, нужно было вернуть хотя бы часть состояния, а для этого требовался тот единственный, у кого есть сила противостоять герцогу.

И в этом смысле не было щита лучше, чем этот мужчина — Педжин Диеус, который и не думал скрывать, до чего его тяготит само пребывание здесь, в герцогстве.

Но что я могу ему дать?

Признание в том, что она ведьма, — вот чего Педжину сейчас хотелось бы больше всего, но этого она сделать не могла.

Тогда оставалась одна его слабость, которую Эйприл знала.

— С герцогиней виделся?

На вопрос Эйприл Педжин, болтавший с подчинёнными о пустяках, посмотрел на неё.

Как и в детстве, Педжин и теперь явно напоминал зверя кошачьей породы.

Ночью эти особенные, непроницаемые глаза портили собеседнику настроение ещё сильнее.

Красивый и невоспитанный.

Эйприл подумала, что, будь у неё власть, она прогнала бы его прочь — так, чтобы он вовек не смел ступать в её владения.

Как бы там ни было, единственным, у кого она сейчас могла хотя бы попытаться просить помощи, был Педжин. А значит, надо было понять, чего он хочет.