Контент удален!

Педжин, неотрывно смотревший на Эйприл сверху вниз, ответил:

— Виделся же с братом. И с невесткой, стало быть, тоже.

— И то верно, они же супруги.

Сказав это, Эйприл стала ждать реакции Педжина.

Он молча зашагал дальше.

— Заходим.

Реакция оказалась пресней, чем она ждала. Возможно, теперь даже это перестало быть его слабым местом.

Идя за Педжином, Эйприл сказала:

— Что-то ты не особо реагируешь.

— А что, хотела бы, чтоб герцогиня со мной закрутила?

— М-м, честно говоря, не думаю, что Хайди приглянулся бы такой сопляк, как ты. Она ведь любила твоего брата.

— Так я тогда был мал. Полюби она такого малыша — вот это была бы беда.

— А, то есть теперь-то ты в себе уверен?

— Разумеется.

— Ты спятил?

Не вынеся такой наглости, Эйприл посерьёзнела и спросила, а Педжин невозмутимо ответил:

— Объективно ведь так и есть.

— И это даже не шутка?

— Разве мы с тобой в таких отношениях, чтоб я шутил?

— И не в таких, чтоб всерьёз хвастаться. Ну и в чём же ты так уверен? В родовитости?

— В лице, разумеется.

— …

— Все говорят, что красивое. А чужой глаз обычно точен.

Тут Эйприл наконец лишилась дара речи.

Разумеется, к нему как к человеку она питала такую неприязнь, что, встреться они в свете, не подпустила бы его к себе и на версту, — но что лицо у него красивое, в глубине души признавала.

Глаза его были как озеро, в котором виды мира отражались в своих подлинных красках.

Длинные ресницы тем сильнее чаровали, чем ближе к нему подходишь, и даже цвет губ, будто нарочно подобранный под бледную кожу, был безупречен.

Если лицо Миллера было лицом мужчины, которого бог, держа в уме образцовую красоту, вылепил с полным успехом, то лицо Педжина было таким, будто бог, без всякого умысла лепя миллионы лиц, случайно наткнулся на красоту.

Как ни возмутительно, но, разглядывая это лицо, она чувствовала, что поддаётся его чарам.

И всё-таки — разве можно вот так бесстыдно говорить такое о себе вслух? Если ты нормальный человек?

Едва к Эйприл вернулся рассудок, отнятый этими лисьими уловками, она тут же отвернулась. И сразу направилась к крыльцу дома.

На дверях дома, на высоте пояса, была натянута верёвка — знак, что вход воспрещён ради следствия.

Педжин потянулся было приподнять верёвку, но Эйприл, нахмурившись, шлёпнула его по руке.

Пока Педжин оборачивался к ней, изнутри выбежал сыщик и торопливо развязал верёвку.

— Проходите.

— Похоже, на дворе изрядно холодно. Идите-ка внутрь, отдохните.

Сказав так сыщику, Эйприл первой шагнула вперёд.

Педжин хмыкнул, глядя вслед Эйприл, которая обиняками сказала: «Пошёл вон и сдохни, копуша».

Один из полицейских герцогства, шедший за ним следом, заметил:

— Прежнюю… госпожу Рунос-старшую напоминает.

— Я о том же сейчас подумал. Сразу видно, какого она рода.

Она была женщиной из рода, у которого родня и слуги растащили всё мало-мальски ценное — до последней бусины с украшений, до последней вазы, — и от которого остались одни пустоши да развалины.

И всё же гордость Эйприл за этот род была по-прежнему велика.

С той минуты, как он вышел из кареты, стал ощущаться холодный ветер. Педжин, который за годы в империи успел позабыть резкий, как нож, ветер герцогства, поморщился от стужи.

Вопреки его надежде, что внутри будет полегче, в доме из-за ветра, задувавшего в разбитые окна, было ничуть не лучше, чем на улице.

К счастью, один из полицейских растопил камин, и хотя бы в части дома повеяло теплом.

Пусть полицейские и шли по пятам, но, когда она вернулась домой, туго натянутое напряжение Эйприл всё же немного спало. Отогрев руки у камина, она посмотрела на Педжина и спросила:

— За то, что довёз меня домой, спасибо, но ты-то зачем явился? Да ещё с такой оравой полицейских.

— Проверить газовую трубу.

Они стояли на первом этаже поместья, где запущенный мраморный пол был местами растрескан, и всякий раз, как полицейский наступал на треснувшее место, по всему дому гулко раздавался хруст.

А когда вдруг раздался звук, будто что-то ломают, Эйприл, всё это время стоявшая с недовольным лицом, бросилась туда, откуда донёсся шум.

Шум шёл оттуда, где ломом выдирали железную дверь, наглухо запертую ещё в начале домашнего ареста.

Дверь была заперта так долго, что она уже и не помнила, что осталось в подвале.

Дверь была так тяжела, что несколько полицейских разом едва сумели её выломать, и Пол поцокал языком:

— И зачем было так наглухо запирать, если эта барышня всё равно в одиночку её не открыла бы.

И правда, как сказал Пол, запор был излишне надёжный.

Когда дверь наконец сняли, все спустились в тёмный подвал.

Эйприл сама никогда в подвал не спускалась и потому остановилась у входа. И заглянула в подвал, освещённый огнём, который зажёг вошедший первым полицейский.

Ничего особо важного в подвале, похоже, не было.

По большей части там валялся оставленный слугами инструмент, а ещё, видно, кто-то тайком выпивал здесь — повсюду были раскиданы пустые бутылки.

Сыщик подошёл, поднял пустую бутылку и сказал:

— Ого, а такой выпивки больше и не делают.

Говорили, что за семь лет герцогство резко переменилось: сколько за это время появилось нового — столько же, похоже, и исчезло.

И сыщик, которому, видно, нравился тот исчезнувший напиток, ещё долго не мог выпустить бутылку из рук.

Тем временем полицейские, чтобы проверить газовую трубу, спустились из подвала по ещё одной лестнице, ведущей ниже.

Как все и знали, труба была перерезана и наглухо перекрыта.

— Труба вся перекрыта.

Когда снизу донёсся этот доклад, все, кто был в подвале, обратили взгляды на Эйприл.

Без трубы, по которой идёт газ, — как же в этом поместье каждый день ухитрялись зажигать столько ламп?

Ещё когда полиция наводила справки в газовой компании, там лишь уклончиво протянули: «Насколько мы проверили, газа, которого хватило бы на столько рожков, роду Рунос до сих пор не поставляли, однако…»

А не сказали твёрдо «не поставляли» вовсе не оттого, что и вправду сомневались, а в надежде: вдруг с рода Рунос ещё удастся стрясти огромную, до сих пор не полученную плату.

Эта газовая компания, основанная знатным родом левого острова, понаставила на улицах правого острова газовых рожков сверх всякой надобности и каждый месяц увозила с этого огромную плату на левый остров.

Полицейские, знавшие об этой дурной славе, были уверены: дойди вдруг дело до тяжбы с газовой компанией, у Эйприл Рунос, семь лет просидевшей взаперти, нет ни единого способа её выиграть.

Когда, осмотрев перерезанную трубу, все полицейские поднялись наверх, один сержант — самый слабый здоровьем из полицейских герцогства — покачнулся.

— Э-э…

И тут же мешком рухнул на пол, лишившись чувств.

Пока все растерянно застыли от неожиданности, Педжин поспешно подбежал и проверил дыхание упавшего сержанта.

Убедившись, что дыхание сделалось слабым, он тут же взвалил сержанта на спину и взбежал по лестнице.

Эйприл оцепенела от того, что вдруг стряслось в её собственном доме, где она провела семь сравнительно мирных лет.

Опомнилась она лишь тогда, когда полицейские, взбегавшие из подвала, осыпали её проклятиями.

Когда все полицейские вышли, Эйприл ещё немного постояла на месте, потом подняла с пола масляную лампу.

И направилась туда, куда спускался только что рухнувший сержант.

В подвале не было ничего, кроме перерезанной и наглухо перекрытой трубы. Подачу прекратили ещё далеко за пределами владений, так что газу неоткуда было и взяться.

Но почему же?