Контент удален!

И после этого Эйприл упрямо оставалась в подвале, не выходя наружу, и в конце концов полиция решила отступить из поместья Рунос.

И в ту ночь в поместье снова горели все газовые рожки.

Колья, которые прежде хоть немного заслоняли обзор, теперь исчезли, и свет, лившийся из поместья, казался в кромешной ночи огромным лесным пожаром.

Этого света было довольно, чтобы встревожить всех жителей герцогства, живших близ поместья.

На следующий день по всему правому острову разнесли газеты, писавшие об этом происшествии.

«Массовые обмороки полицейских, обследовавших поместье Рунос…»

Нашлись даже бульварные листки, напечатавшие попросту неверное:

«В ходе следствия пропал без вести один полицейский».

«Проклятие супругов Рунос „казнит“ незваных гостей поместья».

Разлетались нарасхват — куда быстрее, чем добротные статьи, — именно такие броские, нарочно допущенные враки.

С одиннадцати утра герцогский дворец наводнили гости, торопливо выходившие из карет с газетами в руках. Все они как один сгорали от нетерпения посудачить об этих статьях.

Великая герцогиня Хайди Диеус, не большая охотница до сплетен, уже чувствовала подступающую головную боль.

Вокруг неё, сидевшей на кровати, без всякой солидности расхаживал туда-сюда её муж и правитель герцогства, Миллер Диеус, заложив руки за спину.

— А если она и вправду ведьма?

— Будь так, она первым делом убила бы меня.

На упрёк Хайди Миллер вздохнул.

— Вот об этом-то я и тревожусь.

Миллер корил себя за то, что тогда ограничился домашним арестом.

Надо было убить всех, вплоть до Эйприл Рунос, и стереть род Рунос с лица земли.

В итоге она выжила, и — пусть, быть может, лишь на сегодня — для жителей герцогства Эйприл сделалась существом, которого боятся больше, чем самого герцога.

Когда Хайди собралась выйти из спальни, Миллер преградил ей дверь и сказал:

— Скоро придёт Педжин. Выслушаем, что он доложит, и тогда выйдем.

— Я выйду первой.

— Надо хотя бы знать, что говорить, прежде чем выходить.

— Я не хочу видеться с Педжином, — сказала Хайди с неловким выражением лица.

Миллер запоздало схватился рукой за лоб.

Педжин, наконец-то навестивший дворец, держался странно. Много ли могло остаться от чувства, которому уже больше семи лет, — но что это давнее чувство смущало супругов, было очевидно.

Миллер сказал:

— Ничего не поделаешь. Тогда выйди первой. А выйдешь —

— скажу, что ничего не знаю.

— Мы по-прежнему понимаем друг друга с полуслова.

Ответив так, он слегка улыбнулся, поцеловал Хайди в лоб и открыл ей дверь.

Вскоре после ухода Хайди в гостиную, примыкавшую к спальне, явился Педжин.

Зевая, он уселся напротив Миллера, закинув ногу на ногу.

— У гостей дворца, гляжу, ко мне уйма вопросов — так и норовят меня перехватить.

— Им и вправду многое любопытно. Из-за твоей несговорчивости мы даже приветственный бал откладываем.

— И что полицейскому делать на балу?

— Расскажешь что-нибудь занятное, разве нет?

— А раз рассказывать нечего, тем более незачем и являться.

Педжин, как Миллер и говорил, отвечал несговорчиво, а сам взял со стола печенье и переложил себе на тарелку.

Между двумя печеньями, с которых так и сыпался сахар, он намазал масло.

Педжин откусил от печенья большой кусок. И на расспросы Миллера о том, что случилось в поместье Рунос, он по-прежнему отвечал скупо. В итоге сведений, которые Миллеру удалось вытянуть из младшего брата, оказалось немного.

* * *

Растительность герцогства не отличалась богатством. Земля была так холодна, что пора цветения выдавалась крайне короткой, а всё остальное время лежал снег.

Оттого ли, что цветы были редкостью, но одержимость жителей герцогства цветами была поистине огромна.

На левом острове, лежавшем куда южнее правого, росли самые разные цветы, и оттуда каждый день сновали туда-обратно корабли, гружённые цветами.

Цветы, изо дня в день прибывавшие кораблями, по большей части позволяли особнякам знатных родов — и герцогскому дворцу в их числе — хоть ненадолго ощутить весну и лето.

А те цветы, что из этих особняков выставляли прочь, едва они начинали вянуть, снова попадали на рынок, и простой люд раскупал их и украшал ими свои дома. Вот насколько драгоценным привозным товаром были в герцогстве цветы.

И в саду герцогского дворца были красиво расставлены корзины с цветами.

Там Хайди, успокаивая гостей, которых встревожили разговоры о ведьме, вспомнила о брате мужа и единственном их родиче — Педжине Диеусе.

Хайди и рада была Педжину, и всё же встречаться с ним не хотела.

Чего хочет Педжин, толком не знал даже его брат Миллер.

И Миллер чувствовал то же, что Хайди: он и радовался возвращению Педжина, и в то же время держался с ним настороже. Всё оттого, что младший брат был уже не тем ребёнком, что когда-то покинул этот остров.

Не выведав, чего тот хочет, он не мог всем сердцем радоваться возвращению брата.

До сих пор начальствующие чины полиции герцогства были по большей части военными офицерами родом из империи.

Педжин стал первым из уроженцев герцогства, кто окончил имперское военное училище и получил назначение начальствующим чином имперской полиции.

Скорее всего, конечная цель Педжина, получившего такую возможность, — подняться на самую вершину имперской полиции.

А если так, то, к счастью, большой беды в этом нет. Уладит дело с Эйприл, вернётся в империю — и довольно. Это и для герцогства к лучшему, думал Миллер.

Беда была в том, что Педжин мог хотеть и чего-то иного.

Например, любви. Или переустройства всей полицейской системы герцогства — да что там, даже процветания родины Миллер имел причины опасаться.

— Когда комиссар Педжин был ребёнком, до чего же он был мил.

Хайди, с обычной своей мягкой улыбкой на лице, посмотрела на ту, что помянула имя Педжина.

Это была женщина из рода Соэр — тётка Пола Соэра из Особого следственного управления.

Пол Соэр был правой рукой Педжина, а значит, раз уж зашёл такой разговор, всё, что прозвучит за этим столом, дойдёт до ушей Педжина.

Тётка Пола Соэра, глядя в лицо Хайди, продолжила:

— Не правда ли, Ваше Высочество? Он ведь вечно из кожи вон лез, чтобы привлечь внимание Вашего Высочества.

— Он был в том возрасте, когда нужна материнская ласка, — мягко отрезала Хайди.

Женщина из рода Соэр намекнула на влюблённость — и герцогиня определила это как тягу к материнской ласке.

Но как раз тогда во дворец вошёл Педжин, и его облик помешал стараниям герцогини.

Рождённый вторым сыном герцогского дома и в детстве потерявший родителей, он, как всегда, глядел на всё с той дерзкой миной, будто ничто на свете ему не по нраву.

Но и мундир, и походка его нисколько не отступали от устава — как у мужчины, проведшего отрочество в строгой дисциплине.

Педжина Диеуса создал разлад: с одной стороны — свобода, которую в утешение давали взрослые, жалевшие рано осиротевшего мальчика, с другой — устав военного училища, не допускавший ни капли самостоятельности.

— Боже, до чего хорош…

Невольно пробормотавшая это пожилая дама торопливо прикрыла рот рукой.

Даже издали было видно, что у Педжина сохранилось то же кукольное лицо, что и в детстве.

Более всего это прекрасное лицо лепили гладкая белая кожа и длинные ресницы.

Он был так хорош собой, что и сам заметил это довольно рано.

С таким лицом, рождённый в самом могущественном роду герцогства, но не обременённый обязанностями, Педжин, казалось, мог получить в этом мире всё. Кроме разве что родителей да первой любви.