Горячее дыхание касалось кожи и оставляло на ней жар.
Раз, второй, третий...
Чем дольше это продолжалось, тем сильнее становилось пламя между ними.
Со стороны картина выглядела более чем двусмысленно, хотя высокая трава почти полностью скрывала их от чужих глаз.
Посреди бескрайней равнины двое лежали в примятой зелени, тесно прижавшись друг к другу. Любой случайный свидетель понял бы всё по-своему — и был бы недалёк от истины.
Губы Кали скользили по коже Чонсона.
Чмок... Чмок...
Она оставляла на нём короткие жадные поцелуи, словно ставила метки. В конце концов снова добралась до его губ.
Поцелуй стал глубоким и горячим.
Сначала Чонсон лишь позволял ей делать всё, что она хотела. Кали осыпала его поцелуями с такой страстью, что он не успевал ни ответить, ни прийти в себя.
Её лицо пылало. Растрепавшиеся алые волосы щекотали ему щёки, а в глазах читалось непривычно открытое желание.
«Вот уж чего я не ожидал».
Но неприятно ему не было.
Иначе и быть не могло.
Его целовала женщина, которую он любил. Как можно тяготиться её желанием?
Наоборот, Чонсону нравилось всё: и поцелуи, и смелые прикосновения, и то, как Кали будто старалась оставить на нём заметный след. Раньше она никогда не позволяла себе такой дерзости, поэтому каждая ласка одновременно волновала и удивляла.
Теперь даже смешно было вспоминать, как несколько минут назад он почуял опасность и приготовился защищаться.
Кали не причинила ему боли. Не стала наказывать, как Ария, когда он нарушил обещание. Не кричала, не угрожала.
Чонсон тяжело дышал и невольно сглотнул. По горлу скользнула чужая слюна — липкое, слишком интимное ощущение.
Он поднял руки и осторожно обхватил лицо Кали. Она по-прежнему лежала сверху, почти не оставляя между их телами пространства.
И Чонсон вдруг понял, что счастлив.
— Теперь вам стало легче?
Сколько времени прошло — две минуты, пять, десять? Он не знал. Ясно было одно: целовались они долго.
— Нет. Ещё нет, — ответила Кали.
В её голос вернулось привычное тепло. Чонсон тихо рассмеялся.
— Хотите продолжить?
Кали провела пальцами по его ладони, всё ещё лежавшей у неё на щеке. От этого простого движения в груди снова разлился жар.
Она на миг замерла, будто прислушиваясь к его словам, потом криво улыбнулась.
— Будто я у тебя одна.
Кали сжала его руку. Стало больно, но Чонсон лишь кивнул.
Он и правда не мог сказать, что любит только её. Как же тогда доказать, что всё равно дорожит ею всем сердцем?
Он обещал больше не заставлять её тревожиться — и снова нарушил слово. Снова причинил боль.
Поэтому благодарность была почти нестерпимой.
За то, что она всё ещё любит его.
Чонсон мягко потянул Кали к себе и теперь уже сам поцеловал её. Она поддалась сразу, с едва заметной улыбкой.
Её губы были удивительно нежными. Он давно должен был привыкнуть к ним, но всякий раз испытывал то же чувство, будто касается их впервые.
И всё же теперь они оба изменились.
Чмок...
Поцелуи следовали один за другим. Языки встречались, отступали и снова сплетались. В тишине слишком отчётливо звучало влажное дыхание.
Они не закрывали глаз.
Именно это казалось Чонсону самым необычным.
Во время их первого поцелуя Кали зажмурилась от смущения. Позднее он стал смотреть на её реакцию, и однажды она тоже открыла глаза.
Теперь Кали глядела прямо на него. Её алые глаза мягко щурились, и от этой красоты Чонсон невольно улыбался.
Ему было хорошо. И одновременно стыдно.
Но рядом с ней вина снова растворялась в радости.
Сложное, противоречивое — и всё-таки счастливое чувство.
Когда Чонсон наконец решил прервать долгий поцелуй, Кали сама взяла его лицо в ладони.
Он вопросительно посмотрел на неё.
В ответ она ласково улыбнулась и снова прижалась к его губам.
На этот раз это был уже не просто поцелуй.
Не лёгкий знак нежности, которым обмениваются влюблённые.
Кали медленно надавила сильнее, почти вминая его губы своими, и всем телом прижалась ещё теснее.
Чмок!
Когда она отстранилась, Чонсон ощутил себя помеченным.
Между их губами на мгновение натянулась тонкая влажная нить. Он не выдержал и рассмеялся, а потом машинально провёл языком по нижней губе.
Она была мокрой и немного саднила.
Чонсон тронул её пальцами.
— Больно? — спросила Кали.
— Нет. Но что это сейчас было?
— Просто... ты всё время сближаешься с другими женщинами. Я ревную.
Она произнесла это с нарочитой обидой. Чонсон едва не улыбнулся снова.
В конце Кали ещё и слегка прикусила его. И давление, и этот короткий укус казались не угрозой, а трогательной попыткой заявить свои права.
Он обнял её крепче.
— Не думал, что вы способны так выражать чувства.
— Я тебя удивила?
— Очень.
Он пришёл сюда, готовый к худшему.
Что бы Кали ни сказала и что бы ни сделала, Чонсон собирался всё принять, выслушать, а потом обнять и попытаться утешить.
Но первой свою любовь проявила Кали.
И проявила так ярко, что он до сих пор не мог опомниться.
Кали положила голову ему на ключицу. От её тела шло тепло. Чонсон медленно гладил её по волосам.
— Я был уверен, что вы сильно разозлитесь.
Этот разговор всё равно нельзя было оставлять незавершённым.
Даже если Кали решила простить его и не собиралась устраивать сцену, Чонсон хотел услышать правду. Иначе потом не смог бы спокойно смотреть ей в глаза.
— Я уже сказала, что не злюсь.
— Скажите честно. Разве вы меня не ненавидели хотя бы немного?
— С чего мне тебя ненавидеть?
— Я нарушил обещание.
— Какое? А... Ты говорил, что больше не дашь мне повода сомневаться?
— Да. Я снова предал ваше доверие.
В другом мире после такого ему, возможно, вообще не позволили бы заговорить. Все его связи были бы недопустимы.
Но даже здесь, где отношения с несколькими женщинами считались возможными, причинённая боль не исчезала.
«Люди остаются людьми».
Законы могут быть другими, а сердце — нет.
— Изабель рассказала мне, что вы всё знаете, — осторожно продолжил он.
Произносить имя другой женщины, держа Кали в объятиях, было особенно неловко.
— Знаю, — глухо ответила она, уткнувшись ему в шею.
— Вся эта история случилась потому, что я захотел слишком многого.
— Забавно. Изабель сказала почти то же самое. Будто это она проявила эгоизм и сама навязала тебе свои чувства.
Чонсон замер.
— Вот как...
— Да. Поэтому я даже не смогла на неё по-настоящему разозлиться. Она говорила так искренне... Я думала, что никогда этого не приму. Я была в ярости, а потом всё равно приняла.
Чонсон продолжал гладить её по волосам и не находил слов.
Кали уже смирилась.
Она отвечала без притворства: на него действительно не злилась.
От этого становилось только тяжелее.
«Она слишком добра ко мне».
— Можно я скажу совсем честно?
— Говори.
— Я понял, что мне будет трудно.
— Из-за Изабель?
— Да. Как только узнал о её чувствах, подумал о следующих пяти годах. И понял, что не уверен в себе.
— В чём именно?
— В том, что не начну желать её сам.
Он сказал это без всяких оправданий и почувствовал себя последним ублюдком.
Но это была правда. Осознание, что такая прекрасная женщина любит его, сильно поколебало Чонсона. А мысль о том, сколько времени им ещё предстоит провести вместе, окончательно лишила уверенности.
Он не мог просто отослать Изабель. По самым скромным расчётам она должна была оставаться рядом ещё не меньше двух лет.
Кали приподняла голову. Их лица снова оказались близко.
Она молча смотрела на него, потом прижалась щекой к его щеке.
— Когда я впервые тебя встретила, ты казался мне чистым и наивным. Теперь думаю, что ты ужасный человек.
Возразить было нечего.
— Ну почему ты такой?
Кали надула щёку.
— Даже честность должна иметь границы. Мы только что целовались, а ты лежишь со мной в траве и говоришь, что хочешь другую женщину.
Чонсон повернул голову и поцеловал её.
Кали приняла поцелуй как нечто само собой разумеющееся.
Он длился всего несколько секунд. Когда их губы разошлись, она бессильно улыбнулась.
— И ведь всё лучше умеешь выкручиваться...
— Мне показалось, что правда всё равно лучше лжи.
Такой откровенности Чонсон и сам от себя не ожидал. Но Кали принимала его слишком мягко, и он начал выкладывать всё, что лежало на сердце.
Почему он ответил на чувство Изабель. Почему решил, что иначе не сможет.
— Наверное, Изабель чувствовала то же самое, — выдохнула Кали. — Ты каждый день ведёшь себя вот так. Я легко могу представить, как она мучилась, когда оставалась с тобой вдвоём на тренировках.
Чонсон задумался.
«Неужели я и правда её соблазнял?»
Он ничего такого не замечал. Даже теперь не мог понять, что именно делал.
Но Кали смотрела на него так пристально, что размышления быстро ушли на второй план.
Её алые глаза всегда притягивали взгляд. Теперь, когда она лежала совсем рядом, в Чонсоне снова поднялось желание.
Ему захотелось сократить и без того крошечное расстояние между ними.
Кали чуть шире раскрыла глаза.
Чонсон заговорил осторожно:
— Когда мы одни... можно мне называть вас просто Кали?
Он больше не хотел прятаться за словами «инструктор» и «кадет» и держать между ними ненужную дистанцию.