В кабинете Кали стояла тишина.
Шорох... Шорох...
Перо быстро скользило по листам. Одна за другой на документах появлялись короткие резолюции, а сосредоточенный взгляд Кали оставался неподвижным.
Наконец она поставила последнюю подпись.
Тук.
Перо легло на стол. Кали откинулась в кресле и посмотрела в потолок. Выбившиеся красные пряди защекотали щёку.
— Интересно, чем сейчас занят кадет Хан Чонсон.
Ответ напрашивался сам.
Скорее всего, встречался с кем-то из близких. После возвращения прошло всего три дня. Разлука была долгой, и другие женщины наверняка скучали по нему куда сильнее, чем Кали, которая провела рядом с ним почти всё время в Башне магии.
Она подняла руки и с удовольствием потянулась.
«А я всё равно хочу его увидеть».
Сегодня они встречались на занятии и даже успели переброситься несколькими словами, но этого оказалось ничтожно мало.
Хотелось большего.
С каждым днём желание проводить с ним время только усиливалось. Иногда Кали всерьёз представляла, как приглашает Хан Чонсона жить в своё поместье. Тогда он был бы рядом утром и вечером.
Она покачала головой.
Для совместной жизни ещё слишком рано.
— Сейчас придётся уступить.
Хруст. Хруст.
Разминая затёкшие плечи, Кали признала, что и у неё самой пока нет свободного времени. После возвращения накопились горы бумаг. К тому же следовало на некоторое время умерить собственные желания.
Ставить себя первой было бы нечестно.
— Особенно перед Аделией.
Кали и без того получила от поездки куда больше тёплых воспоминаний, чем остальные. Аделия же в Башне постоянно уступала время кадетам, потому что считала это правильным для наставницы.
Она была спокойной, рассудительной, привыкшей думать о будущем — и оттого Кали становилось ещё совестнее.
Даже рядом с мужчиной, которого делили несколько женщин, Аделия продолжала заботиться прежде всего о других. Иногда доброта мешала ей самой.
Кали вздохнула и открыла ящик стола.
Достала лист гербовой бумаги дома Иштар, положила перед собой и снова взяла перо.
— Сначала нужно подготовить почву.
Последние дни она много думала о семье.
Как объявить о Хан Чонсоне так, чтобы их союз хотя бы выслушали? Если просто привезти его в поместье и поставить родных перед фактом, помолвка почти наверняка сорвётся.
Кали была старшей дочерью дома Иштар и не могла игнорировать мнение вассалов. Её выбор затрагивал не только личную жизнь.
Она вывела первую строку письма и укрепилась в решении.
— Придётся заручиться поддержкой матери.
Прежде чем убеждать семейный совет, следовало склонить на свою сторону главу дома. Мать годами подбирала для неё партии из высшей знати, но теперь обстоятельства изменились.
И всё же Кали верила: мать постарается понять её.
Письмо началось с обычного приветствия и краткого рассказа о последних месяцах. Затем Кали перешла к Хан Чонсону.
Она перечислила его достижения, описала беспрецедентный рост, упомянула ожидания руководства Академии и даже интерес принцессы Рейчел. Слова складывались гладко, пока перо внезапно не замерло.
Оставалось главное.
Происхождение.
Знатные дома всегда ставили род выше отдельного человека. Исключением мог стать лишь герой, который уже сам заслужил право основать собственную династию. Во всех остальных случаях имя семьи значило слишком много.
— И как это, чёрт возьми, сформулировать?
О том, что Хан Чонсон родился простолюдином, Кали узнала из личного дела. Эту правду нельзя было ни приукрасить, ни спрятать. Если же она намеренно обойдёт вопрос, мать сразу почувствует подвох.
Кали снова обмакнула перо в чернила, но подходящих слов не нашла.
План казался правильным: сначала поговорить с матерью. Однако даже первый шаг упирался в стену.
Как ни переставляй фразы, происхождение оставалось неустранимой проблемой.
— Значит, словами её не убедить. Надо показать его лично.
Мысль постепенно изменила направление.
Если поддержка матери открывала путь к остальным, то знакомить их в семейном поместье было невыгодно. Там на мать давили бы традиции, слуги, родственники и сам дух дома.
Лучше пригласить её в Академию.
Встретиться как дочь с матерью, а затем будто невзначай представить Хан Чонсона. После — спокойно и откровенно поговорить о своих чувствах.
— Вот это уже похоже на решение.
Перо снова задвигалось.
«Я скучаю по вам».
«Не хотели бы вы ненадолго приехать в столицу?»
«Есть важный разговор, который я хочу вести только лично».
К концу письмо всё меньше походило на дипломатический документ и всё больше — на просьбу дочери. Отказать на такую просьбу матери будет сложнее.
— Она увидит в нём то же, что и я.
И это не было ложью.
Впервые в жизни Кали встретила мужчину, которого хотела представить семье не как знакомого, а как избранника.
Она свернула письмо, перевязала лентой и поставила печать дома Иштар.
— Чем раньше, тем лучше.
С этой надеждой Кали поднялась из-за стола.
* * *
Я сидела на своём месте и уже не знала, куда смотреть.
Лазарет будто наполнился жаром. Воздух стал густым, почти ощутимым, и мне самой было всё труднее сохранять спокойствие.
«Пусть я стараюсь сидеть тихо, но...»
То, что ни Аделия, ни Хан Чонсон вообще не вспоминали о моём присутствии, откровенно ошеломляло.
Это всё-таки лазарет, а не тайная спальня для любовных встреч.
Я снова украдкой повернула голову.
Прошло уже несколько часов. Они разговаривали шёпотом, делились переживаниями, спрашивали о последних событиях — а затем опять начинали обниматься и целоваться.
Долго. Медленно. До неприличия чувственно.
Сначала я пыталась наблюдать, потом смутилась и отвернулась. Однако одного решения не смотреть оказалось мало.
Чмок...
— Там щекотно...
— Значит, вам нравится именно здесь?
Тихий голос Аделии звучал настолько двусмысленно, что любопытство всякий раз побеждало.
Я косилась — и тут же снова отворачивалась, потрясённая увиденным.
Они не раздевались и вроде бы не переходили последнюю черту. Но от того, как тесно их тела соприкасались, в комнате становилось жарче.
После нескольких таких попыток я начала нервничать всерьёз.
«Кто-то же должен сохранять рассудок».
Пока они видели только друг друга, следить за коридором оставалось мне.
Я осторожно протянула ману в коридор, проверяя, не приближается ли кто-нибудь. Чувство было такое, будто я иду по канату. Я уже не была уверена, что сумею вовремя остановить их, если кто-нибудь подойдёт к двери.
Пальцы сами собой переплелись на коленях.
— И чего ты теперь стесняешься? — спросила Аделия.
— Я впервые оказываюсь в такой ситуации.
— Мы всего лишь показываем друг другу любовь. Не нужно так напрягаться. Я бы хотела, чтобы ты чаще вёл себя со мной подобным образом. Или тебе неприятно?
— Конечно нет. Тогда, как вы просите...
Разговор снова разжёг моё воображение.
«Что она ещё задумала?»
Я решила не поворачиваться, но именно поэтому фантазия становилась всё хуже. В конце концов не выдержала и посмотрела.
Картина оказалась неожиданной.
По тону их беседы можно было подумать, что они собираются окончательно забыть о приличиях. На деле Хан Чонсон сидел на койке, прислонившись к стене, а Аделия лежала, положив голову ему на колени.
Я почему-то почувствовала разочарование.
Хотя и это выглядело необычно: наставница спокойно устроилась на коленях кадета и позволяла ему гладить свои растрёпанные изумрудные волосы.
Роли словно поменялись.
— Так хорошо? — спросил он.
— Хорошо. Но добавь немного чувства.
— Чувства?
— Можешь прошептать что-нибудь ласковое. Или погладить по щеке. Покажи любовь так, как умеешь именно ты.
У меня зачесались уши.
Она произносила ужасно нежные вещи без малейшего смущения, и от этого у меня сводило пальцы на руках и ногах.
— Тогда...
Хан Чонсон осторожно провёл ладонью по её щеке, затем по шее. Ничего откровенного — но почему-то его прикосновения выглядели гораздо интимнее многих поцелуев.
Я снова отвернулась и глубоко вдохнула.
То они вели себя слишком страстно, и смотреть было стыдно. То проявляли такую тихую нежность, что становилось ещё более неловко.
«Наставница Аделия...»
Я узнала о ней столько нового, что временами переставала узнавать прежнего человека.
И тут рассеянная за дверью мана уловила чужое присутствие.
Я вздрогнула и немедленно открыла рот.