Сначала зрителей охватило потрясение. Затем к нему примешалось недоверчивое изумление, а следом пришло почти суеверное почтение.
На учебной площадке собрались кадеты и инструкторы, и каждый переживал увиденное по-своему. Однако суть их чувств была одна: сила Хан Чонсона не укладывалась в представление о возможностях ученика Академии.
До этой минуты он ещё сдерживался. Но стоило Чонсону перестать ограничивать силу навыка, как сомнения исчезли у всех.
— Невероятно, — вырвалось у Аваланш.
Инструктор, назначенный следить за поединком, невольно усмехнулся от изумления. Его тело уже покрывалось мягким свечением: он заранее задействовал силу, чтобы успеть вмешаться при малейшей угрозе. И всё же зрелище перед ним заставляло забыть даже о предосторожностях.
«Неужели за несколько месяцев можно подняться так высоко?»
Чонсон оставался кадетом. Более того, со дня его поступления не прошло и года. Однако сейчас он владел мощью, которой в этих стенах не полагалось быть у ученика.
Аваланш сразу понял, что дело в навыке. Изменилась сама природа силы: она перешла на иной порядок, стала плотнее, сложнее и ощутимо тяжелее.
Несколько кадетов уже не просто задержали дыхание. Они растерянно оглядывались по сторонам, будто искали подтверждение, что происходящее видят не они одни.
Ветер возник вокруг единственного человека, но заполнил весь зал. Это была буря, в центре которой царила тишина. Лишь потому, что Чонсон стоял в самом её центре, движение казалось спокойным.
Тёмные спирали воздуха обвивали лезвие копья и расходились дальше, открыто демонстрируя заключённую в оружии мощь. Чонсон медленно выдохнул, и вся громадная воронка послушно дрогнула вместе с ним.
Чонсон не боролся с навыком и не позволял силе управлять собой. Она подчинялась каждому вдоху. Его взгляд оставался ясным, дыхание — ровным. Он давно миновал стадию, на которой только учатся владеть подобной мощью.
Аваланш невольно вспомнил другой поединок.
Тогда Леонхарт и Чонсон тоже вышли друг против друга. В начале схватки инструктор счёл вызов безрассудством и заранее знал, чем всё закончится. Однако Чонсон держался до последнего. Именно та упрямая готовность не отступать и толкнула его вперёд.
С тех пор прошло больше полугода.
— И он всё ещё считается таким же кадетом, как мы? — глухо произнёс кто-то.
— Да это же бред...
В этих голосах звучало не раздражение, а сломленная воля. Аваланш понимал их слишком хорошо.
Разница уже не измерялась обычным превосходством. Чонсон ушёл туда, откуда остальные казались далёкими точками внизу. Ветер спокойно закручивался вокруг развевающихся волос Чонсона. Воздух налился тяжестью, а в каждой спирали тянулся густой след маны. Сам её запас нельзя было сравнить с тем, чем Чонсон располагал прежде.
Обычно чужой успех вызывает зависть и заставляет стараться усерднее. Но если расстояние становится слишком большим, исчезает и зависть. Человек перестаёт считать соперника равным и видит перед собой стену.
Именно таких людей называют гениями.
Даже в Академии, куда принимали лишь одарённых, всегда находились те, кто превосходил остальных. В начале года первым среди них считали Леонхарта. Его ставили выше Чонсона все инструкторы: легендарная черта, прямой характер, безупречная выдержка — придраться было не к чему.
Теперь Леонхарт смотрел на соперника с лёгкой улыбкой и искренним восхищением.
Именно это смущало Аваланш сильнее всего.
«Его должно разрывать изнутри».
Когда-то Леонхарт свёл бой с Чонсоном к ничьей. Затем произошёл почти беспрецедентный случай: юноша, который уверенно рос, лишился своей черты. Всё это время он наверняка считал Чонсона главным соперником. Их имена постоянно звучали рядом; каждый новый успех одного должен был подстёгивать другого.
Оба были прямыми и порядочными людьми, поэтому их соперничество оставалось честным.
Но теперь между ними лежала пропасть.
Это понимали бойцы, инструкторы и все зрители. Чонсон не просто вырос — он перерос мерки, которыми оценивали кадетов. Даже Аваланш не был уверен, что сумеет без труда остановить его, случись настоящая беда.
Инструктору хотелось прервать бой уже сейчас.
Чонсон раскрыл навык не ради красивого жеста. Он хотел показать Леонхарту всю разницу. Причину вызова он тоже, вероятно, понимал: Леонхарту требовалась стена, в которую можно упереться и наконец увидеть собственный предел.
Они оба сознательно вели поединок к этому моменту.
И всё же Аваланш боялся, что после такого удара Леонхарт не сохранит волю к борьбе.
— Подними меч, Леонхарт.
Голос Чонсона не потерялся в гуле ветра.
Эти слова уже звучали однажды — только тогда всё было наоборот. Чонсон находился в безнадёжном положении, и никто не осудил бы его за отказ. Но он попросил Леонхарта поднять меч и продолжить бой.
Теперь Леонхарт ответил без колебаний.
Он вскинул клинок, и по стали разлился чистый синий свет. В огромной спиральной буре это сияние казалось огоньком свечи, который вот-вот погаснет.
Так проявлялся остаток его прежней силы — «Единого меча Лазурных Небес».
Аваланш стиснул зубы. Смотреть было почти больно.
Сила Леонхарта была слишком мала. После недавнего столкновения на предельной скорости он потратил почти всё, что имел. Даже выложившись до конца, он смог вызвать лишь дрожащее голубое пламя.
Напряжение сгустилось над площадкой. Аваланш не отводил глаз.
«Вмешаться в миг соприкосновения».
Исход не вызывал сомнений. Если они ударят всерьёз, спасать придётся Леонхарта.
И тогда Чонсон прикусил губу.
Аваланш понял: тот не оставит даже малой доли силы про запас.
Чонсон шагнул.
Грохот!
Пол содрогнулся, а весь вихрь рванулся вперёд вместе с Чонсоном. Аваланш немедленно раскрыл собственную силу. Мир замедлился. В растянутом мгновении он увидел, как Чонсон сам стал частью устремлённого вперёд копья, пересёк пространство и оказался перед Леонхартом.
Инструктор уже собирался вклиниться между ними, когда площадку залило ослепительным светом.
* * *
Чонсон был поразителен.
Леонхарт не чувствовал ничего, кроме чистого восхищения. Спиральный поток скользнул рядом, и тело восприняло его как прикосновение множества отточенных лезвий.
«Такую силу мне не принять».
Тело предупреждало яснее любых слов.
«Умрёшь».
Дрожала рука с мечом, слабели ноги. Каждая мышца умоляла отступить. Но взгляд Леонхарта оставался прикован к Чонсону.
Они начали одинаково — с первого учебного боя в день поступления. Леонхарт никогда его не забывал. Именно Чонсон разбил вдребезги его самоуверенность и впервые заставил усомниться в том, что превосходство принадлежит ему по праву.
Теперь Леонхарт понял, что тогда чувствовал соперник.
Когда сам он достиг третьего уровня и научился свободнее обращаться с «Единым мечом Лазурных Небес», исход их тренировок стал предрешён. Чонсон лишь отбивался, а Леонхарт, увидев это, предложил ему сдаться — осторожно, почти деликатно.
Тот долго смотрел на него молча.
Только сейчас Леонхарт осознал смысл того взгляда.
— Подними меч, Леонхарт.
Он услышал повторённые слова и вдруг рассмеялся. Лишь через миг понял, что действительно улыбается.
Внутри стало легко.
Чонсон стоял перед ним непреодолимой стеной. Леонхарт не знал ни как взобраться на неё, ни где искать первый уступ. И всё же это больше не пугало.
«Проиграю — ничего страшного».
Даже тяжёлая рана перестала казаться чрезмерной ценой. Теперь он наконец понял, с каким настроем Чонсон когда-то вышел против него.
Пальцы крепче сомкнулись на рукояти. Синий свет вокруг клинка перестал дрожать и стал ровным, почти прозрачным.
Он напомнил Леонхарту о долгих месяцах после утраты силы. Сколько бы юноша ни пытался вернуть прежнюю силу, ничего не получалось. Каждый раз, когда отчаяние подступало ближе, он заставлял себя работать ещё больше.
«Не смей тратить время на жалость. Делай следующий шаг».
И всё же ему недоставало главного.
Чонсон двинулся, и Леонхарт не увидел самого движения. Он успел лишь понять, что больше не способен следить за соперником.
Но это не имело значения.
«Он ударит прямо».
Чонсон не станет обходить и хитрить. Значит, Леонхарт тоже должен направить меч вперёд.
Он обязан принять копьё прямо на клинок.
Пусть клинок сломается о наконечник Чонсона — воля Леонхарта не должна сломаться вместе с ним.
Именно так когда-то стоял перед ним Чонсон.