Хьюз понял, что бой переломился, раньше, чем успел признаться в этом самому себе.
Поначалу всё шло почти по плану. Двое противников теснили его, однако он ещё мог навязывать им темп и сохранял достаточно сил для затяжной схватки. С появлением Веры преимущество, казалось бы, должно было окончательно перейти к апостолам.
Вышло наоборот.
Теперь уже оба чувствовали: положение становится безнадёжным.
Ш-ш-ш...
Тьма окутала разорванную оболочку Хьюза. Он выбросил из неё негодные останки и втянул новых людей, собирая себе тело заново. Восстановление занимало всё меньше времени — не потому, что он становился сильнее, а потому, что золотая волна не оставляла ему ни секунды передышки.
Женщина двигалась внутри этого сияния так, словно сама была его частью. Её силуэт исчезал и возникал в другом месте, а следом обрушивался Золотой Лев.
В телах, из которых состоял Хьюз, ещё угадывались люди. Руки сохраняли человеческие пальцы, лица — знакомые черты, рты — способность кричать. Но Изабель не колебалась. Ни один взгляд, ни один стон не заставлял её замедлиться.
Львиные когти рассекли новую оболочку прежде, чем она успела окончательно срастись.
Хьюзу пришлось оставить её.
Прошло всего несколько секунд.
Золотой зверь опустился на разделённые части и размолол их в ничто. Наблюдая за этим, апостол впервые почувствовал настоящую спешку.
Так продолжаться не могло.
Он поглотил много людей, но запас не был бесконечным — около ста пятидесяти тел. Почти треть уже ушла на бессмысленные попытки восстановиться. При таком темпе от них скоро ничего не останется.
Простое замещение не помогало. Требовалась оболочка иного качества.
«Десять».
Он собрал сразу десятерых.
Хруст! Треск!
Кости вошли друг в друга, плоть стянулась слоями. Новое тело стало массивнее и плотнее прежних. Хьюз укрепил его тьмой и встретил Золотого Льва лоб в лоб, не прячась за обычной завесой.
— А-а... больно...
Стоны вырвались из нескольких ртов одновременно. Кричал не Хьюз. Кричали остатки людей, чьи тела он присвоил.
«Невозможно».
Он изучал золотого рыцаря. Собирал сведения, сопоставлял прежние столкновения, заранее отказывался от самоуверенности. И всё же действительность оказалась хуже самых осторожных расчётов.
Тело, созданное ценой десяти жизней и усиленное тьмой, лопнуло под одним ударом. Когти прошли сквозь него, словно сквозь рыхлую ткань.
Хьюз выбросил всю силу, какая была.
Он не мог пасть сейчас. Иначе разрушится весь замысел. Пусть Изабель ему не убить — достаточно задержать её до той минуты, когда Вера окончательно запечатает Хан Чонсона.
Пух!
Золотая лапа пробила защиту и разорвала корпус.
Десятки глоток завопили. Десятки глаз повернулись к Вере.
«Я не выдержу».
Против рыцаря, переставшего себя сдерживать, у него не было средств.
И тогда Хьюз увидел, что Вера тоже проигрывает.
Когда она вступила в бой с опозданием, он решил, что ей требовалось время для подготовки. Вероятно, она поглощала принесённых в жертву людей, укрепляя собственную оболочку. Иначе зачем было так долго оставаться в стороне?
Однако перед ним разворачивалась совсем иная картина.
В воздухе плавали отделённые человеческие глаза, связанные с его сознанием. Через них Хьюз видел Чонсона.
Тёмное золото вокруг юноши отличалось от чистого сияния Изабель. Оно словно обрело тяжесть: вязко растекалось по пространству, прижимало воздух к земле. В этой густой мане мелькал человеческий силуэт.
Пф-ф-ф-ф!
Золотые линии хлестали, как буря. Каждый взмах копья превращал тело Веры в россыпь окровавленных клочьев. Она пыталась собраться, вернуть себе прежнюю форму, но Чонсон не оставлял целым ни одного куска. Наконечник настигал всё, что шевелилось, и уничтожал с пугающим упорством.
Один из глаз Хьюза лопнул. Сознание пронзило болью, и мысль оборвалась.
Он снова призвал тьму, принёс в жертву очередных людей и восстановил оболочку.
Выхода не было.
Так ни один из них не выполнит приказ Девяти апостолов.
* * *
Когда Хьюз подал знак, Вера уже понимала: всё рушится.
Первое столкновение с Хан Чонсоном многое ей объяснило. Хьюз тогда приблизился к нему под видом обычного человека и внезапно ударил. Тёмные шипы прорвали пол, намереваясь заполнить всё пространство. Чонсон мог уйти один — времени хватало.
Вместо этого он схватил двоих детей, заслонил их собой и принял раны.
Вера знала людей, готовых помогать. Таких было немало, пока помощь не требовала чрезмерной цены. Когда у человека оставались силы и возможность вмешаться, он нередко предпочитал добро равнодушию.
Совсем иначе они вели себя, оказавшись в той же опасности.
Жизнь каждого существа прежде всего принадлежит ему самому. Это не порок, а естественный порядок. Без крайней необходимости никто не ставит чужое спасение выше собственного.
Чонсон поставил.
Особенно легко ломались именно такие — мягкие, внимательные к чужой боли, неспособные закрыть глаза. Их сила мало что меняла. Чем глубже они сочувствовали, тем удобнее было бить по их сердцу.
Вера делала это прежде.
На фронте она строила тела из погибших солдат и офицеров. Выжившие узнавали товарищей, теряли волю, не могли поднять оружие или направить силу. Она видела это столько раз, что давно научилась заранее угадывать, как именно умрёт человек.
Поэтому предложение Вермиана перестало казаться заманчивым.
Он обещал недолгую свободу, если Вера поможет погасить «свет». Но стоило ли рисковать жизнью ради столь слабого сияния? Чонсон был слишком уязвим. Достаточно показать ему мёртвых — и он сам рассыплется.
Копьё пробило Вере голову.
Мысль исчезла вместе с разрушенным мозгом.
Через миг она стянула разбросанную кровь и мясо силой тьмы, восстановила сознание и снова увидела противника.
«Что происходит?»
Боль была настоящей. Остатки оболочек, которые Хьюз бесконечно терял в бою с Изабель, давали Вере материал для восстановления, но каждое возвращение всё равно отнимало собственную силу.
А Чонсон не останавливался.
Едва она собирала тело, копьё уничтожало его. Сознание вспыхивало и гасло, прерываясь на каждой новой смерти. Сомнение становилось всё тяжелее.
Перед ней стоял человек, выдыхавший кровь. Золотая мана раскрытия держалась немыслимо долго. Его движения уже выдавали усталость, мышцы начинали подводить, однако мощь не слабела.
Главное — не слабела его воля.
Вера собственными глазами видела, как он поколебался. Когда перед Чонсоном возникла оболочка из сшитых трупов, его взгляд дрогнул. Боль попала точно в цель. Ещё немного — и он должен был потерять способность сражаться.
Но теперь перед нею был другой человек.
Хлюп...
Вера собрала больше плоти, сделала тело огромным и накопила в нём силу. Чонсон смотрел прямо на неё.
Ни растерянности. Ни жалости. Ни попытки отвести глаза.
Золотые радужки мерцали недобрым светом. Взгляд был собранным и настолько пристальным, словно он хотел не просто увидеть её, а вобрать в память каждую подробность.
Это была чистая жажда убийства.
Вера встречала такой взгляд лишь у немногих людей. Большинство принимало смерть спокойно или цепенело от страха. Иногда ненависть вытесняла всё остальное — и тогда человека обычно становилось проще убить. Ярость лишала его рассудка; ею легко было управлять.
Чонсон не походил и на них.
Вера повела рукой. По воздуху разошлась масса костей и плоти.
Тук-тук-тук! Хлюп!
Суставы защёлкивались, мясо переливалось волнами. Для любого человека одного этого зрелища хватило бы, чтобы отшатнуться.
Чонсон остался на месте.
Он не пропустил ни одного движения. Смотрел так, будто дал себе слово больше никогда не отворачиваться.
А затем улыбнулся.
У Веры по всему телу выступила дрожь.
«Вот это Вермиан называет светом?»
Нет.
Перед ней было нечто иное — в корне не похожее на обещанное сияние. Нечто, чему она не находила названия и чего не могла понять.
— Кх...!
Созданная ею масса лопнула, раздавленная единственным выпадом. Из множества ртов разом вырвался протяжный крик.
Но страшнее боли была ясность последнего мгновения.
Копьё рассекло всю её атаку и продолжало лететь прямо к ней.