Беззвучный смех Чонсона заставил Изабель вздрогнуть.
Она всё это время прикидывала, как удержать его от опрометчивого шага, и потому не сводила с него глаз. Но такого выражения на его лице прежде не видела. Уголки губ дрогнули, будто он услышал нечто забавное, а в глазах не было ни тени веселья.
Сейчас меньше всего следовало смеяться.
Второй апостол, до сих пор таившийся во тьме, наконец показался. И одного взгляда на сотворённое им чудовище хватало, чтобы понять: всё гораздо хуже, чем они предполагали.
Тварь слепила себе тело из человеческих останков. Мёртвые руки, ноги, лица и торсы были грубо сшиты в одну бесформенную тушу. Среди них Изабель различала и прежние оболочки апостолов, которых они уже уничтожили. Враг не просто поднял мертвецов. Он надругался над ними, превратил чужую смерть в издевательскую ловушку — и приготовил её именно для Чонсона.
Изабель знала, куда пришёлся удар.
Сегодня она видела, как он отозвался на отчаянную просьбу Эрика. Чонсон сам признал, что находится на грани, однако всё равно попытался спасти ребёнка. Он не умел пройти мимо чужой беды. Мог сколько угодно твердить, что должен думать прежде всего о себе, но в решающий миг неизменно выбирал другого.
Таких людей не переделаешь увещеваниями. Не заставишь стать равнодушнее ради их же блага. Изабель понимала это и всё-таки не могла отделаться от тревоги.
На лице Чонсона застыла улыбка, в которой смешалось слишком многое. Отчаяние. Ярость. Усталость. Ненависть. Ни одно слово не объясняло её до конца.
По спине Изабель прошёл холодок.
«Что мне делать?»
Она всё ещё держала его за руку, но не чувствовала ответного движения. Ладонь лежала в её пальцах безжизненно, словно Чонсон уже отгородился от происходящего. Это пугало сильнее внезапного рывка. Успеет ли она остановить его, если он сорвётся? И захочет ли он вообще останавливаться?
Смех оборвался. Чонсон выдохнул, и Изабель ощутила запах крови. Он прокусил не только губу — кровь шла изо рта, будто от усилия, с которым он стискивал зубы.
— Вам нужно успокоиться. Любой ценой.
— Я спокоен.
Ответ прозвучал сразу, без паузы.
В этом спокойствии не было ничего человеческого. Изабель ожидала, что он ринется вперёд, ослепнув от гнева, но Чонсон стоял неподвижно. Казалось, исчезло не само чувство, а последняя преграда, которая до сих пор не позволяла ему отдаться этому чувству целиком.
Золотая мана, колыхавшаяся вокруг его тела, тоже изменилась. Свет оставался прежним, однако теперь от него веяло чем-то дурным и неумолимым.
— Идёмте, леди Изабель.
Он высвободил руку. В ту же секунду золото хлынуло наружу и сомкнулось вокруг него сплошным пламенем.
Изабель прищурилась.
Выбора у них не осталось. Оба апостола должны исчезнуть — быстро и окончательно. Оставалось надеяться, что Чонсон продержится до конца боя и что увиденное не сломает в нём что-нибудь навсегда.
Она крепче сжала оружие.
«Больше беречь силы нельзя».
Раз он решил сражаться всерьёз, ей тоже придётся выложиться до последнего. Они уничтожат тварей и покинут это пропитанное тьмой пространство, прежде чем оно успеет забрать у них ещё кого-нибудь.
* * *
Ненависть поднималась во мне, как расплавленная порода в жерле вулкана. Ещё немного — и она разорвёт меня изнутри.
Я больше не пытался её удержать.
Сначала пропала боль. Потом онемели руки и ноги. Я перестал чувствовать древко копья, перестал понимать, как стою на залитой кровью земле и каким усилием размыкаю губы. Тело словно осталось где-то далеко.
И тогда мир сделался ясным.
Почему я смеялся? Не знаю. Теперь это не имело значения.
Сила прибывала без конца. Даже во время раскрытия я не ощущал такой мощи. Золотая мана переполняла каждую жилу, и в какой-то миг мне показалось, что ею движет уже не моя воля.
Впрочем, колебаний тоже не осталось.
Я размахнулся и метнул копьё.
Золотая черта перечеркнула тьму. Апостол вскинул множество рук, пытаясь перехватить удар, и это зрелище показалось мне странным.
Слишком медленно.
Я видел каждое движение. Пальцы, тянущиеся к наконечнику. Судорожный изгиб суставов. Колебание рыхлой плоти. Всё происходило так неторопливо, будто враг нарочно давал мне время рассмотреть свою мерзость.
Но она больше не причиняла боли.
Передо мной была не гора человеческих тел. Передо мной стоял апостол. Этого было достаточно.
Вжух!
Наконечник пробил выставленную ладонь, разорвал её и вошёл в огромную тушу. Я переместился следом за копьём.
Мир качнулся. Ещё мгновение назад между нами лежало расстояние, а теперь перед глазами колыхалась сшитая плоть. Я ухватился за древко и вогнал оружие глубже. В лицо брызнула кровь.
«Начну с этой отвратительной оболочки».
— Единый разлом Асуры.
Сила сжалась в наконечнике и рванула наружу. Золотое сияние раздуло тушу изнутри. Плоть вздулась, пошла трещинами, а затем лопнула. Обрывки тел разметало во все стороны мощным потоком.
Я смотрел на них без содрогания.
«Чего я раньше боялся?»
Копьё исчезало и возникало снова. Один удар настигал другой, не оставляя мясным клочьям времени соединиться. Я пронзал их на лету, дробил, стирал золотой маной.
Никаких сомнений.
Нужно просто убить эту тварь. Уничтожить всё, из чего она способна возродиться. Не оставить ей ни единой возможности снова прикоснуться к мёртвым.
Кровавый запах стал гуще. Я перевёл взгляд в сторону Изабель.
Она теснила первого апостола одна. Стоило тьме собрать ему новое тело, как Золотой Лев обрушивался сверху и сминал его прежде, чем оно успевало окрепнуть. В её движениях не было суеты. Она методично выжигала врага, показывая силу, которую до сих пор сдерживала.
Я отвернулся.
Расширившееся восприятие подсказывало, где собирается моя цель. Смотреть было необязательно. Я ощущал, как обрывки плоти стягиваются в стороне, как тьма сшивает им жилы и кости.
Копьё снова сорвалось с руки.
Новая золотая полоса вонзилась в недоделанное тело. Я переместился следом и оказался лицом к лицу с белёсой массой, на этот раз слепленной не из трупов, а из ещё живых людей.
Во мне ничего не дрогнуло.
— Хи-хи... — тонко захихикал апостол.
Я проткнул ему рот.
И вдруг ясно понял, в чём ошибался прежде.
Я позволял ему выбирать правила. Отводил глаза, потому что видел в этих телах людей. Медлил, потому что боялся причинить им ещё одну боль. Апостол знал это и пользовался моей жалостью как оружием.
Больше не воспользуется.
Пф-ф-ф-ф!
Золотые вспышки заполнили воздух. Восстановленная плоть снова и снова попадала под наконечник. Я бил в рот, в глаза, в горло. Ломал руки и ноги. Пробивал грудь там, где должно было находиться сердце.
Я не закрывал глаз.
Кровь заливала лицо, одежду, ладони, но я заставлял себя смотреть. Пусть это навсегда останется в памяти. Так апостол решил разговаривать со мной. Он изучил меня, понял, что я не вынесу чужих страданий, и потому убил множество людей, старательно готовя эту сцену.
Значит, я отвечу на понятном ему языке.
Раздробленные куски мяса внезапно метнулись ко мне со всех сторон. Я оттолкнулся от земли и завис над полем боя.
Окровавленные комья поднялись следом. Они двигались как единое существо, хотя от прежнего тела не осталось ничего целого.
И опять я не ощутил страха.
Не пришлось даже думать, как уклоняться. Руки сами направили копьё навстречу приближающейся массе.
Почему всё так медленно?
Этот вопрос тревожил сильнее самой атаки. Неужели тварь, обладавшая столь ничтожной силой, погубила столько людей лишь затем, чтобы добраться до меня? Неужели иначе она не могла причинить мне вред?
Первый кусок плоти напоролся на наконечник. Я повернул древко, высвобождая золотой поток. Остальные комья столкнулись с ним, смялись и начали расползаться, словно их затягивало в жернова.
Я разжал пальцы.
Копьё продолжило вращаться без меня. Над головой уже нависал алый пласт мяса, возникший неизвестно откуда. Я не стал отражать удар.
Левая рука сомкнулась на пустоте. В ней вспыхнуло новое золотое копьё.
Я метнул его не вверх, а в полуразрушенное тело апостола.
Оружие понеслось к цели. Со всех сторон на меня сомкнулась плоть, готовая поглотить целиком. Я лишь сглотнул кровь, скопившуюся во рту.
Пространство снова перевернулось.
В следующую секунду я уже стоял внизу. Моё копьё пробило остатки твари и глубоко вошло в залитую кровью землю. Я выдернул его и медленно выдохнул.
Вокруг лежали разбросанные куски тел. В воздухе висела масса, только что захлопнувшаяся на пустом месте. Я чувствовал её так же отчётливо, как если бы смотрел прямо на неё.
По-прежнему медленно.
Где-то сбоку плоть зашевелилась, собираясь в очередную оболочку.
Хлюп. Хлюп.
Смех вырвался сам собой. На этот раз громче.
Апостол снова оживал. Значит, я мог убить его ещё раз.
— Ну что, попробуем сначала.
Я шагнул к нему и вогнал копьё в то, что некогда было человеческим телом.
Боль не вернулась.
На её месте родилось почти радостное предвкушение.
Я радовался тому, что смогу уничтожать его снова и снова, пока от него не останется ничего.