Тьма больше не казалась чёрной.
Она утонула в крови.
Куда ни ступи — под ногами хлюпала густая красная жижа. Повсюду лежали куски человеческих тел, а стены и земля были забрызганы так, что прежнего цвета уже не различить. Любой, кто увидел бы это место со стороны, назвал бы его адом.
Крики довершали картину.
— Кх-х...
— А-а-а!..
Они звучали слишком по-настоящему, чтобы счесть их простым обманом. В телах апостолов ещё жили чужие голоса, и каждый новый удар вырывал из них стоны. Обычный человек вскоре потерял бы рассудок от одного только этого хора.
Но двое продолжали сражаться.
Каждый справлялся по-своему.
Золотой Лев пронёсся через залитое кровью пространство и разогнал мрак вокруг себя. Впереди возникло очередное человеческое тело: руки и ноги были стянуты тенями, будто невидимыми путами. Лев обрушился на него всей тяжестью. Плоть расплющилась, золотая шерсть на миг окрасилась алым — и тут же снова вспыхнула чистым светом.
Это повторялось раз за разом.
Изабель больше не оставляла сил про запас. Хьюз не успевал восстановиться: каждую новую оболочку она уничтожала раньше, чем та обретала устойчивую форму.
На другом конце поля Чонсон расправлялся с Верой.
Даже Изабель, целиком занятая собственным противником, невольно следила за ним. То, что она видела, превосходило все ожидания.
Свист!
Копьё прочертило золотую линию. Тело Веры, собранное из нескольких мертвецов, взорвалось от прямого попадания. Исход был столь неизменным, что уже не походил на случайность.
Вера ещё только стягивала обрывки плоти, а Чонсон наносил следующий удар. Наконечник двигался так быстро, что оставлял в воздухе цепочки светящихся следов. Вера выбрасывала навстречу мясные отростки, пыталась атаковать с неожиданных сторон, но ничего не менялось.
Она не могла его коснуться.
Огромная масса налетала волной — Чонсон уходил в сторону ровно на полшага. Десятки раздавленных кусков окружали его и бросались одновременно — он уже находился за пределами ловушки. Иногда уклонялся едва заметным движением, иногда проходил сквозь промежуток так плавно, будто заранее знал, где он появится.
Для Веры это было необъяснимо.
Чонсон остановился лишь на миг и выдохнул. По подбородку снова потекла кровь.
Пустая ладонь сжалась. Пространство дрогнуло, вспыхнул золотой след — и перемещённое копьё оказалось у него в руке.
Мана вокруг тела стала ярче. Она уже не растекалась спокойным сиянием, а рвалась наружу, словно пламя под сильным ветром. Глаза Чонсона по-прежнему горели золотом, зато прежняя кривая улыбка исчезла.
На лице не осталось ничего.
Ни гнева, ни боли, ни торжества.
Он оттолкнулся от земли и снова пошёл вперёд. Копьё двигалось легко, почти красиво. Со всех сторон к нему тянулись человеческие останки.
Хлоп! Хрясь!
Одни он обходил, другие разбивал древком, третьи сминал маной. Ни на секунду не сбавлял шага.
И только теперь Изабель заметила перемену, которую прежде не успела осмыслить.
Вера замолчала.
Она больше не пыталась ранить Чонсона словами, не говорила голосами погибших, не искала слабое место. Все её силы уходили на то, чтобы выжить.
Изабель постепенно отпустила внутреннее напряжение.
Дело было не в том, что Хьюз оказался слаб. Просто Чонсон не поддался.
Она боялась обратного. Чем добрее человек, тем легче апостолу обратить его сострадание против него. Смерть товарища. Гибель невинного. Любое зрелище, в котором попраны человеческие границы, способно лишить такого человека равновесия.
И это естественно. Жалость и скорбь не делают душу слабой. Они лишь доказывают, что она жива.
Именно поэтому Изабель так тревожилась за него.
Чонсон был слишком хорошим человеком. Он мог принять боль на себя, лишь бы уберечь другого.
Однако сейчас её страх не подтверждался.
Хьюз возник впереди в новой оболочке, но движения его замедлились. Он уже не мог с прежней лёгкостью собирать человеческую плоть. Даже для Изабель, повидавшей достаточно ужасов и заслужившей звание золотого рыцаря, его вид оставался одним из самых отвратительных, какие ей доводилось встречать.
Апостол превращал людей в щит, рассчитывая, что чужое сострадание остановит удар.
Не остановило.
Преимущество окончательно перешло к ним.
«Теперь получится».
Сила восстановления Хьюза слабела. Если ударить ещё мощнее, связь между ним и принесёнными в жертву людьми можно будет разорвать. Тогда он больше не воспользуется их телами.
Чонсон прежде предлагал применить особый навык вместе, но Изабель решила, что справится сама.
Она вложила больше маны в Золотого Льва. Передняя лапа зверя засияла так ярко, что воздух вокруг побелел. Хьюз тем временем уже формировал очередную оболочку в стороне.
Изабель бросилась к нему.
Кровь взметнулась из-под ног и на мгновение закрыла обзор. Она не замедлилась. Одежда и волосы давно промокли насквозь; ещё несколько капель ничего не меняли.
Лев рванулся следом за её волей.
И тут Изабель остановилась.
Происходило нечто новое.
Ш-ш-ш...
Тело Хьюза начало раздуваться. Из тьмы появлялись люди — не один и не двое.
Трое.
Семеро.
Пятнадцать.
Мрак извергал их непрерывно. Апостол притягивал людей к себе, вдавливал в собственную плоть, сращивал тела в единую массу. Конечности исчезали внутри туши, лица растягивались по поверхности, кости ломались и соединялись заново.
«Он решил собрать из всех одну, более сильную оболочку».
Изабель отступила на полшага и заново распределила ману.
Взгляд сам собой метнулся к Чонсону.
Вера делала то же самое.
* * *
Мне пришлось задрать голову.
Иначе я не видел её целиком.
Вера росла, соединяя мясо пласт за пластом. Кости входили одна в другую, словно детали безумного механизма. Человеческие тела исчезали в общей массе, и подобрать для получившегося существа подходящее название было невозможно.
Раньше она выглядела отвратительно. Теперь человеческие представления о красоте или уродстве попросту перестали к ней относиться.
Я ощущал кожей исходящее давление. Тёмная сила стала плотной и острой, будто вокруг меня натянули тысячи невидимых лезвий. Всё, что Вера показывала прежде, оказалось лишь подготовкой. Сейчас она выжимала из себя последнее и наконец обнажала подлинную мощь.
Я засмеялся.
Сам не понял почему.
Передо мной происходило такое, на что трудно смотреть, не потеряв рассудка. Апостол уже не скрывал своего естества. Он сделал себя ещё омерзительнее, раздул собственную мерзость до предела — и почему-то я был ему за это благодарен.
Теперь между нами ничего не стояло.
— Семикратная цепь Асуры.
Голос прозвучал ровно. Я опустил взгляд и начал разворачивать навык.
Золотое сияние на наконечнике стало гаснуть. Сначала потускнели края, затем свет втянулся внутрь, словно его поглощала сама сталь. На смену ему пришла тьма — глубже и гуще всего, что создавали апостолы.
Она обвила копьё беззвучным пламенем.
— Хи-хи-хи!..
— Кхе-кхе-кхе...
Из огромного тела донеслись десятки смешков. Детский заливистый голос. Дребезжащий старческий хохот. Женское хихиканье. Мужской бас. Каждый рот смеялся по-своему.
«Что вас так радует?»
Ответа я не знал.
Сила раскрытия уходила в копьё. Всё, что до сих пор переполняло тело, собиралось в одной точке. Чем тяжелее становилось оружие, тем спокойнее делалось внутри.
Я тоже мог улыбаться.
Один из нас сейчас умрёт.
И это буду не я.
ВУ-У-УХ!
Вера обрушилась сверху. Ком плоти разросся до чудовищных размеров. Десятки рук извивались на его поверхности, цеплялись друг за друга, тянулись ко мне.
Я поднял копьё, окутанное неподвижной тьмой.
Мысль оставалась ясной.
Мне стало любопытно: смогут ли все эти рты смеяться после того, как примут удар?