В Академию вернулось воскресенье.
День, которого ждут всю неделю. Можно отоспаться, бездельничать, гулять — неважно, чем именно заняться. Само отсутствие обязанностей приносит редкое спокойствие.
Дарша лежала на кровати и задумчиво смотрела в потолок.
— Чем бы сегодня себя побаловать?
Она усмехнулась.
Экзамены закончились, и впервые за долгое время отдых не сопровождался угрызениями совести. Завтра начнётся новая неделя, но сегодняшний день пока принадлежал ей.
Дарша перевернулась на живот. Матрас в общежитии был жестковат, отросшие волосы лезли в лицо, однако настроение оставалось прекрасным.
«Сходить, что ли, в ресторан?»
В столовой кормили вполне прилично, но последнее воскресенье после экзаменов хотелось отметить по-настоящему. Накопленных денег хватало на одну дорогую трапезу без заметного ущерба.
— Решено.
Она вскочила, быстро привела себя в порядок, пригладила растрёпанные волосы и вышла из комнаты.
До ворот общежития Дарша дошла почти вприпрыжку. Затем заметила впереди толпу.
— Что там ещё случилось в выходной?
Любопытство заставило повернуть голову, но поначалу она не придала шуму значения. Мысли уже были заняты хорошим куском говядины.
Через несколько шагов Дарша остановилась.
Всё впереди было красным.
Не просто испачканным — залитым кровью так густо, что зрелище казалось чуждым самой действительности. Красный цвет первым приковал взгляд, и только потом она различила людей.
Сердце ухнуло.
Женщина торопливо несла на руках Чонсона.
Леди Изабель Элеонор, золотой рыцарь, прославившаяся почти сразу после появления в Академии. Сейчас она сама выглядела не лучше своей ноши: кровь покрывала одежду, волосы, лицо.
Чонсон не двигался.
Дарша уже бежала, хотя ещё не понимала, зачем. Какого хрена всё опять свалилось на него? Как они оба оказались в таком состоянии?
— Боже мой... — выдохнул кто-то из кадетов.
Толпа расступалась неохотно, люди цепенели от вида крови. Дарша протиснулась ближе.
— Пропустите, — холодно потребовала Изабель.
Её шаги отдавались по двору. На камнях оставались алые следы. Никто не осмелился задать вопрос.
Дарша тоже молчала.
Она смотрела на Чонсона и не могла узнать знакомое лицо. Кровь скрывала кожу, форма была изорвана и кое-где висела клочьями. Всего несколько дней назад он улыбался, словно ничего в мире не способно его сломить. Теперь лежал без сознания у Изабель на руках.
Слишком неправдоподобно.
Дарша ущипнула себя за бок. Боль оказалась настоящей.
Изабель уже удалялась. Она шла быстро, почти бежала, и явно не собиралась останавливаться.
Дарша двинулась следом.
Ей необходимо было узнать, что случилось. Почему Чонсон потерял сознание? Чья кровь покрывает его с головы до ног? От этих вопросов внутри становилось холодно.
О ресторане она больше не вспоминала.
* * *
Слух разнёсся по Академии быстрее любого официального известия.
Хан Чонсон вернулся без сознания, весь в крови, и золотой рыцарь лично принесла его в лазарет.
Никто не знал подробностей, зато желающих обсуждать их хватало. Чонсон слишком часто оказывался в центре бедствий и слишком часто страдал сильнее остальных. Даже любопытство вскоре смешалось с тревогой: не началось ли в Академии новое несчастье после недолгого затишья?
Пока воскресный покой снаружи сменялся беспокойным гулом, в лазарете царила почти полная тишина.
Шорох ткани.
Аделия осторожно вытирала тело Чонсона белым полотном. Она уже смыла с него кровь, переодела в чистую рубашку, но красные следы всё равно оставались на коже. Казалось, кровь въелась в него и не желает уходить.
Аделия смотрела на эти пятна со сложным выражением.
В другом конце комнаты Эрфе приводила в порядок пол и мебель. Изабель сидела неподвижно и следила за каждым движением целительницы.
Теперь Чонсон выглядел спокойно. Белая одежда, ровное дыхание, ни одной заметной раны. Только сознание не возвращалось.
Аделия знала, что телу ничто не угрожает, и всё равно не могла успокоиться.
— Значит, он сражался с апостолом? — спросила она наконец.
— Да. Иного выхода не было.
— Почему вы вообще покинули Академию?
Аделия не подняла глаз. Продолжала проводить тканью по руке Чонсона, отыскивая последние следы крови.
Изабель тяжело выдохнула.
Этот вопрос она задавала себе с минуты возвращения.
«Должна ли я была его остановить?»
Нужно ли было настоять, убедить, не позволить переступить ворота? Врачи подтвердили, что Чонсон не ранен, и от этого стало легче. Но можно ли назвать случившееся благополучным исходом?
— Вы не можете сказать? — тихо уточнила Аделия.
— Он сам этого хотел.
— Зачем ему понадобилось уходить?
В голосе Аделии не было упрёка. Она не повышала тон и не пыталась обвинять. От этого вопрос становился только тяжелее.
Изабель не знала, как ответить, не нарушив доверия Чонсона.
Он не объяснил всего. Сказал лишь, что приближается опасность, и попросил быть рядом, когда она придёт. Уйти из Академии он решил твёрдо. Не желал, чтобы из-за него пострадал кто-то ещё.
Для Изабель эти слова значили слишком много.
Она помнила, как Чонсон смотрел на Леонхарта, и понимала, что стояло за его решением. Это был не случайный порыв. Так проявлялось главное в нём — убеждение, от которого он не отступал даже ценой собственной безопасности.
Можно ли было запретить ему быть собой?
— Значит, не ответите, — сказала Аделия.
В её голосе мелькнуло разочарование.
Изабель промолчала.
«Может быть, тогда нельзя было его слушать».
Безопасность Чонсона была для неё важнее всего. Возможно, даже собственной жизни. И всё же, когда он посмотрел прямо в глаза и попросил отпустить его, Изабель не сумела отказать.
Она спорила. Говорила, что за стенами Академии опаснее. Чонсон выслушал и повторил решение.
И она уступила.
— Как бы то ни было, хорошо, что с телом всё в порядке, — произнесла Аделия после паузы. — Я осмотрела его очень внимательно. Даже мелких повреждений почти нет. Он просто истощён и сейчас спит.
Изабель хотела поблагодарить её, но Аделия заговорила прежде:
— Не нужно. Я не знаю всех обстоятельств, однако благодарна вам за то, что вы были рядом с ним.
Она наконец подняла глаза.
Изабель не нашла ответа.
«Разве я его защитила?»
В самый опасный момент они сражались порознь. Да, Изабель ни на секунду не забывала о Чонсоне, следила за его маной, была готова вмешаться. Но всё это входило в её обязанности.
Слово «защитила» казалось слишком смелым.
Перед внутренним взором снова возник финал битвы.
Гигантская оболочка апостола рушилась. Сверху лилась кровь. Чонсон, самостоятельно нанёсший решающий удар, стоял под этим потоком и не пытался отойти.
Не закрывал лица. Не отворачивался.
Его глаза были пусты.
Изабель не могла забыть именно их.
Если тело осталось целым, означает ли это, что она сберегла самого человека?
В дверь тихо постучали.
Мысль оборвалась.
— Эрфе, никого не впускай, — твёрдо сказала Аделия.
Изабель невольно посмотрела на неё.
Аделия вновь перевела взгляд на Чонсона. В нём было слишком много чувства для обычной заботы инструктора о кадете.
И это чувство Изабель узнала.
Оно было таким же, как у неё самой.