«Семикратная цепь Асуры» превратилась в завершённый навык, когда я осмыслил её как третью форму.
Сила принадлежала мне, но считать её целиком своей я не мог.
Когда-то существо, бросившее вызов Первозданному Апостолу, сражалось без сна несколько дней и ночей. Я лишь повторил одно из его движений, разложил его на семь связанных приёмов и заставил их следовать друг за другом без разрыва.
Подавление, которое я прежде считал сердцевиной навыка, оказалось всего лишь дополнением. Подлинная суть заключалась в чужой технике — в совершенстве, до которого мне самому было не додуматься.
Я не создал эту красоту.
Лишь сумел воссоздать её настолько точно, чтобы мир признал повторение новым навыком.
Теперь результат был перед глазами.
Первый взмах рассёк навалившуюся на меня массу плоти. В огромной туше открылся ровный разлом, похожий на проложенную дорогу. Он вёл вперёд и будто заранее готовил путь для всей силы, которую я собирался выпустить следом.
Кровь хлынула из щели. Я уже возвращал копьё.
Горизонтальный удар без паузы перешёл в вертикальный. Наконечник прочертил сверху вниз вторую линию. Туша раскрылась крестом и начала оседать, но останавливаться было нельзя.
Семь связок не терпели разрыва.
Каждая форма рождалась из предыдущей, и все семь должны были уместиться в один непрерывный миг. Только тогда противник рушился раньше, чем успевал понять, откуда пришёл удар.
Я перехватил древко почти у самого конца. Копьё, ещё направленное вниз, резко пошло вверх. Ладонь лишь слегка подтолкнула его, однако оружие отозвалось на волю и выстрелило в центр крестообразного разлома.
Наконечник вошёл в плоть световой стрелой.
Я переместился следом.
Поле зрения расширилось. Пальцы снова сомкнулись на древке, и я вогнал копьё глубже. Подавляющая сила разошлась от точки удара по всему телу апостола, блокируя восстановление.
Дыхание сорвалось.
В уме последовательность выглядела безупречно. Я знал каждый поворот, каждый перенос веса, каждую точку приложения силы. Но живое тело не выдерживало того, что казалось простым в теории.
Нельзя было позволить ритму распасться.
Я прикусил разбитую губу и принудил мышцы продолжать. Копьё пошло по диагонали снизу вверх, разрывая плоть и усиливая подавление. Передо мной взорвался очередной пласт, выплеснув целое море крови.
Только тогда я осознал, что нахожусь внутри гигантской оболочки.
Продолжить изначальную форму не получится.
«Придётся менять связку».
Тело Веры оказалось слишком большим. Приёмы, рассчитанные на цель обычных размеров, не могли пройти через неё без поправки.
Я оттолкнулся от мягкой поверхности. Под ногой лопнула плоть, сверху обрушился поток крови и залил меня с головы до ног.
Оставалось два движения.
Для последнего требовалось добраться до уязвимого центра.
Вокруг всё зашевелилось. Огромная туша стягивалась, пытаясь сомкнуться и переварить меня внутри себя. Красные стенки пульсировали, со всех сторон тянулись мясные складки.
Я смотрел только вперёд.
Одного подавления мало. Недостаточно лишить апостола возможности надевать человеческие тела.
Нужен конец.
Сила вокруг копья сгустилась. Я выставил оружие перед собой и начал вращаться. Наконечник резал всё, что пыталось приблизиться.
Ш-шрах! Ш-шрах!
Складки плоти лопались одна за другой. Вокруг тела возникла спираль, ускорявшая движение. Чтобы достичь центра, следовало двигаться гораздо быстрее, чем прежде.
Я очистил вокруг себя пространство, отвёл руку назад и метнул копьё.
Чёрный наконечник пробивал красную массу, оставляя сквозной тоннель. Подавление не позволяло стенкам зарасти. Я чувствовал, как оружие продвигается всё дальше, но до конца не доходит.
Тогда я сжал ладонь.
Пространство переменилось.
Я оказался у копья. Позади ревел кровавый вихрь, впереди уже светлел выход.
Ещё одно усилие — и я вырвался наружу.
Высоко над землёй меня подхватил воздух. Подо мной лежала голова апостола.
Значит, тоннель прошёл через плечо.
Голова состояла из десятков человеческих голов, сросшихся затылками и скулами. Одни лица смотрели вверх, другие в стороны, третьи были наполовину утоплены в мясе.
Я стиснул древко так, что заболели пальцы, и силой изменил траекторию копья.
Вниз.
Все лица оказались на линии удара.
— А-а-а-а-а!.. — закричали несколько ртов.
— Кх-х-х... — застонали другие.
— Больно! Больно! Больно!..
И вдруг тяжесть исчезла.
Ещё мгновение назад лёгкие горели, тело казалось раскалённым и готовым лопнуть от напряжения. Теперь я стал почти невесомым.
Перед глазами на миг возник иной образ.
Не Вера и не сшитые ею люди.
Тот, кто сражался с Первозданным Апостолом.
Прежде я многократно видел обрывки той битвы и всё равно не понимал. Почему он не сдался? Откуда взял ненависть, позволившую сжечь собственную душу? Как выдержал уговоры апостола и до последнего противился силе, перед которой должен был сломаться любой?
Мне казалось невозможным носить в себе столь непреклонную волю.
Теперь ответ приблизился.
«Вот как».
Рука двинулась сама.
Ш-ш-шах!
В застывшем времени из десятков кричащих ртов брызнула кровь. Она была уже не красной, а почти чёрной, словно сгнила внутри.
Последний удар.
Пустота заполнила грудь.
Копьё рассекло поток чёрной крови и пошло вниз. Всё выглядело неизбежным — будто оружие с самого начала существовало лишь для этой траектории.
* * *
Когда оба апостола внезапно изменились, Изабель прежде всего подумала о Чонсоне.
Её Золотой Лев уже мог разорвать связь Хьюза с принесёнными в жертву людьми. Ещё одно усилие — и противник лишился бы возможности восстановиться.
Она не стала завершать удар.
Развернулась и бросилась к Вере.
Увиденное лишило её голоса.
Всё произошло раньше, чем она успела приблизиться. Изабель различала каждое движение Чонсона, видела, как менялось копьё и каким образом один приём перетекал в другой, но разум отказывался принимать результат.
Вера превратилась в великана из человеческой плоти — огромного, как здание. Её рука обрушилась на Чонсона, и тот не уклонился. Он разорвал её силой и вошёл внутрь тела.
Изабель ускорилась, решив, что он оказался в ловушке.
Но гигант начал разрушаться изнутри.
По поверхности побежали вздутия. Каждое тут же лопалось, выбрасывая фонтаны крови. Чонсон прокладывал путь сквозь тушу ударами и рассекал её изнутри так быстро, что Вера не успевала сомкнуть раны.
Наконец он вылетел из плеча.
С головы до ног Чонсон был красным.
Апостол изверг последнюю волну чёрной крови, похожую на предсмертную судорогу. Одного взмаха хватило, чтобы разрезать её. Затем Чонсон рухнул вниз, точно чёрная падающая звезда.
Изабель остановилась.
Она уже не летела к нему.
Все силы были брошены назад. Золотой Лев развернулся и прижал Хьюза к земле, не позволяя приблизиться.
Бум! Бум!
Великан разваливался.
Сросшиеся пласты мяса отделялись один за другим и падали тяжёлыми кусками. Между ними лились потоки крови.
В самом центре стоял Чонсон.
Он не двигался. Просто принимал на себя тёплый кровавый дождь.
Позади Изабель Хьюз окончательно исчезал под давлением золотой силы. Она чувствовала, как рушится его оболочка, но не могла отвести глаз от Чонсона.
«Что он сейчас чувствует?»
Он в одиночку уничтожил апостола, проявив силу, которой прежде не обладал. Это должно было радовать.
Изабель не радовалась.
Ей было бы легче, если бы он заплакал или закричал. Любая явная боль казалась понятнее этой неподвижности.
Тьма, созданная апостолами, начала распадаться. Пространство возвращалось к реальности, кровь стекала с исчезающих поверхностей, чужая сила отступала.
Чонсон оставался на месте.
Весь в крови.
Молчаливый и неподвижный.