По коридору разносилось тяжёлое дыхание.
Дарша и Карите ходили перед дверью лазарета почти одинаково: несколько шагов в одну сторону, остановка, быстрый взгляд на ручку, поворот. Но тревожились они по-разному.
Дарша первой перестала мерить коридор и посмотрела на Карите.
«Ей, должно быть, совсем плохо».
Даже она, всего лишь подруга Чонсона, не могла забыть увиденное. Он лежал без сознания, весь в крови. Этот образ въелся в память слишком ярко.
— С ним всё будет хорошо, — сказала Дарша, потому что молчать дальше казалось жестоким.
— Да... Надеюсь.
Карите ответила рассеянно. Её взгляд не отрывался от двери. Светло-голубые волосы качались при каждом беспокойном движении, а в глазах дрожало такое напряжение, что оно становилось почти осязаемым.
Дарша хотела добавить что-нибудь ободряющее, но не нашла слов.
Ещё утром она вышла из общежития с лёгким сердцем, собираясь провести спокойное воскресенье. Теперь этот день казался отвратительным.
Пока она думала о ресторане и отдыхе, Чонсон где-то переживал неведомый кошмар. Почему подобное снова случилось именно с ним?
Когда он уехал в Башню магии, Дарша даже обрадовалась. В Академии одно происшествие сменяло другое, и Чонсон неизменно оказывался в самом центре. Иногда между бедами наступало затишье, но ждать следующей всё равно приходилось с внутренним напряжением.
Дарша слишком часто видела последствия.
И всё чаще думала: «За что ему это?»
Рядом с главой Башни магии он хотя бы мог прожить несколько дней без новых ран. Так ей казалось.
Карите снова постучала.
— Карите?.. — осторожно окликнула Дарша.
— Я не могу больше ждать. Мне нужно увидеть его самой.
Голос почти не звучал. Дарша понимала, что следовало остановить её: из лазарета уже просили никого не впускать. Но рука не поднялась.
«Мне страшно, хотя мы всего лишь друзья. А что чувствует она?»
Ответа Дарша не знала.
Дверь приоткрылась. На пороге появилась молодая женщина с изумрудными волосами и спокойным, почти холодным лицом.
Эрфе. Помощница инструктора Аделии. Дарша несколько раз видела её прежде.
— Карите, я ведь сказала, что сегодня входить нельзя.
— Позвольте хотя бы взглянуть на него. Мне ничего больше не нужно. Я только проверю, что он жив, что с ним правда всё хорошо. Одну минуту... Даже меньше.
В просьбе было столько отчаяния, что Дарша опустила глаза.
— Я не вправе решать это сама, — ответила Эрфе, немного смягчившись. — Инструктор Аделия велела никого не впускать. Но я могу обещать: у Чонсона нет опасных повреждений. Он потерял сознание от усталости.
Дарша впервые за долгое время смогла вдохнуть полной грудью.
Значит, та кровь могла быть чужой. При первой встрече ей показалось, что Чонсон потерял её сам — слишком ужасно он выглядел.
Карите облегчения не почувствовала.
— Как я должна в это поверить? Я видела, в каком виде его принесли. Человек не может быть весь в крови и при этом совершенно здоров. Если вы говорите правду, тем более впустите меня. Я сама посмотрю и сразу уйду.
С каждым словом голос становился громче.
— Карите, успокойся, — вмешалась Дарша.
Та резко повернулась.
Дарша осеклась.
Карите плотно сжимала губы, пытаясь удержать чувства. Красные глаза уже блестели от слёз. Достаточно было одного неловкого слова — и всё, что она сдерживала, прорвалось бы наружу.
В этот миг Дарша ясно поняла: их присутствие здесь внешне похоже, но по сути несравнимо.
Она тоже боялась за Чонсона, потому и пришла. Однако её страх не был таким.
Эрфе тяжело вздохнула. Дарша отвернулась, не в силах больше смотреть Карите в глаза. Вмешиваться и удерживать её теперь казалось неправильным.
Из глубины палаты донёсся голос:
— Всё хорошо, Эрфе. Впусти их.
— Инструктор Аделия?.. — удивилась помощница.
— Других я бы отправила обратно. Но здесь, похоже, иначе нельзя.
Эрфе отошла в сторону.
Карите проскользнула внутрь сразу, без единого колебания.
Дарша осталась на пороге.
«А мне можно?»
Вдруг стало неловко идти следом. Карите имела право быть рядом с ним. А она?
— Заходите, — сказала Эрфе.
— Спасибо.
Дарша запнулась на первом шаге.
Увидеть самой всё-таки лучше, чем принимать чужие заверения. Только поэтому она входит. Ничего больше.
Так Дарша сказала себе.
* * *
Когда я открыл глаза, окружающее место узнал сразу.
Белые стены, чистота, знакомый потолок. Я лежал здесь столько раз, что ошибиться было невозможно.
Лазарет.
Повернув голову, я увидел ту, кого и ожидал.
Изумрудные волосы, мягкая улыбка.
Аделия.
Я хотел бы встретиться с ней иначе. Не приходя в сознание на больничной койке и не заставляя её снова тревожиться.
— Проснулись? — спросила она.
Я кивнул.
Тело казалось погружённым в вязкое болото. Каждое движение требовало усилия, даже говорить было трудно.
— Повреждений нет. Но вам необходимо отдохнуть.
— Понимаю.
Воспоминания вернулись сразу.
Самый отвратительный апостол из всех, кого я встречал. Завершающий удар «Семикратной цепи Асуры». Подавление, пронзившее саму основу его существования. Я вложил в атаку всё, чтобы тварь больше никогда не смогла использовать невинных людей.
А затем стоял среди разваливающегося тела и смотрел вверх.
В ту минуту я ничего не чувствовал.
Кровь лилась дождём. Мясные пласты падали один за другим. Я не уходил и запоминал всё, что видел. Среди грохота мне чудились голоса, которых не могло быть.
«Хорошо, что всё наконец кончилось».
«Теперь не больно».
Сотни ртов, ещё недавно кричавших от мучения, словно говорили это мне.
Мёртвые не разговаривают. Я понимал. И всё же тогда слышал их совершенно ясно.
Перед глазами поплыл туман.
Я смотрел на красивое лицо Аделии, но видел будто издалека. Пустота, заполнявшая меня во время боя, теперь казалась воспоминанием о чужом человеке.
Будто всё было сном.
Страшным, мерзким кошмаром, который никогда не хочется увидеть снова.
Только я знал: это случилось на самом деле.
Зрение мутилось всё сильнее. В груди поднималось чувство, которому я не мог подобрать названия.
Правильно ли я поступил?
Я уничтожил апостола.
Но ощущение было таким, словно вместе с ним собственными руками убил множество людей.
Аделия коснулась моей щеки.
Я прикусил губу. Боль пришла слабая, почти ненастоящая.
Тело не болело.
Зато внутри стало невыносимо.