Вторник.
Пять часов вечера — время, когда день уже уступает место сумеркам.
Чонсон сидел в кафе с женщиной, встречи с которой никак не ожидал.
Обычно им незачем было видеться наедине. Но Юмия сама разыскала его и сказала, что хочет поговорить.
Разговор продолжался уже некоторое время, когда Чонсон сделал глоток.
Кхе!
Он поперхнулся.
— Ты чего? Всё нормально?
— Д-да...
Чонсон с трудом перевёл дыхание и уставился на неё во все глаза.
— Я прошу всего один раз мне подыграть. Хочу как следует встряхнуть Леонхарта. Неужели это настолько сложная просьба?
Юмия смотрела на него спокойно, будто не предложила ничего из ряда вон выходящего.
«Что за бред?..»
Поединок ещё можно было понять. Но Юмия собиралась прикасаться к нему, чтобы вызвать у Леонхарта ревность. На такое Чонсон согласиться не мог.
— Нет. Ни за что.
— ...Совсем?
Она спросила осторожно, и это поразило его ещё сильнее.
— А ты думаешь, я понарошку отказываюсь? Юмия, как тебе вообще пришло в голову такое предложить? Сразиться с тобой я могу. А всё остальное... Будем считать, что я не слышал.
Чонсон ответил спокойно и постарался привести мысли в порядок.
Предложение застало его врасплох, однако чувства Юмии он понимал.
«Наверняка Леонхарт задел её своими словами».
Чонсон легко представлял, как тот, совершенно не замечая настроения Юмии, рассказывал, что поединок с Хан Чонсоном поможет ей вырасти, а ему самому уже вернул утраченную черту.
К тому же характер Юмии был Чонсону хорошо известен.
В романе её поступки описывались часто. И после личного знакомства он убедился: из всех героев именно она меньше всего отличалась от своего книжного образа.
«Ревнивая до ужаса».
Юмия обладала непростым нравом и порой совершала вызывающие, совершенно неожиданные поступки.
Но даже у неё должны были быть границы.
— Хан Чонсон, я сказала «прикоснуться», но не собираюсь делать с тобой ничего такого. Максимум возьму за руку.
Юмия произнесла это почти с обидой, однако Чонсон покачал головой.
Теперь особенно важно было не уступить.
— Но сама затея всё равно нечестная.
— Почему нечестная? Что в ней такого?
— Юмия... Ты правда не понимаешь?
— У нас обоих всё определено. У меня есть любимый человек, у тебя тоже. Или ты боишься, что я всерьёз в тебя влюблюсь?
Юмия говорила всё раздражённее. Чонсон сухо усмехнулся.
Формально она была права.
Но суть заключалась не в этом.
Она упускала самое важное.
— Юмия, дело не в чувствах между нами. Я просто не хочу переходить черту. Пусть мы действительно только возьмёмся за руки — Леонхарту всё равно будет больно на это смотреть.
Чтобы понять другого, достаточно поставить себя на его место.
Чонсон представил, как Милия, Карите или кто-нибудь из его возлюбленных держит за руку другого мужчину.
«Мне бы это чертовски не понравилось».
От одной мысли внутри похолодело.
Поэтому принять план Юмии он не мог.
— ...Думаешь, Леонхарту станет больно?
Похоже, об этом она не подумала.
Чонсон снова убедился, что любовь окончательно лишила её здравого смысла. Только поэтому она могла обратиться к нему с такой нелепой просьбой.
Раздражение немного улеглось.
— Именно. Поэтому я и отказываюсь. Лучше поговори с ним прямо. Объясни, что тебя задело и почему ты этого не хочешь. Леонхарт поймёт.
Отказавшись от её плана, Чонсон предложил другой путь.
Гораздо лучше честно высказать всё самому Леонхарту.
Поступать назло из-за обиды — значит лишь подтачивать взаимное доверие.
— Ты не понимаешь...
Юмия тяжело вздохнула и покачала головой. Чонсон растерялся.
...Он был уверен, что предложил самое разумное решение. Но для неё всё оказалось не так просто.
— Чего именно я не понимаю?
— Ты не представляешь, до какой степени Леонхарт безнадёжно добрый. Тебя самого считают честным и отзывчивым, но с ним это даже рядом не стоит.
В её голосе звучало настоящее отчаяние. Чонсон замолчал.
«Мне казалось, я неплохо его знаю».
Леонхарт был главным героем романа, по которому существовал этот мир. Чонсон считал, что изучил его достаточно хорошо.
Но Юмия явно видела в нём то, чего не знал даже читатель.
— Хан Чонсон, ответь честно. Ты отказываешься ещё и потому, что нас может увидеть какая-нибудь женщина, с которой ты встречаешься?
Вопрос прозвучал неожиданно, но Чонсон кивнул.
Конечно, план Юмии ставил его в опасное положение. Любая из близких ему женщин могла увидеть их и сделать очевидные выводы.
— ...И это тоже.
— Тогда я устрою так, чтобы в зале были только мы трое: ты, я и Леонхарт. Я сама сниму закрытую тренировочную площадку.
— Юмия... Ты серьёзно решила довести это до конца? Я уже сказал, что не согласен.
Чонсон отверг предложение без раздумий.
Он не понимал, почему Юмия так упрямится. Она просто настаивала на своём без всякого смысла.
— Даже если я очень попрошу?
На этот раз она говорила почти робко. Чонсон невольно замер.
Юмия опустила голову. Растрёпанные красные волосы скрыли часть лица.
Она молча смотрела в свою чашку и совсем не походила на ту Юмию, которую он знал.
Обычно она держалась высокомерно и почти никого, кроме Леонхарта, не считала достойным внимания.
А теперь сидела перед ним подавленная и просила о помощи.
«Неужели всё настолько серьёзно?»
— Ты можешь нормально объяснить, в чём дело?
Что в Леонхарте так её мучило? Как он довёл гордую Юмию до того, что она униженно просила Хан Чонсона о подобной услуге?
— Если объясню... ты поможешь?
— Сначала выслушаю. Обещать заранее не могу. Просьба всё-таки слишком сомнительная.
— Тогда сначала пообещай. Не говори потом, что передумал. Я не стала бы так унижаться из-за пустяка. Ты знаешь мой характер. Знаешь, что для меня существует только Леонхарт. И я прекрасно понимаю, что у тебя ко мне нет ни малейшего интереса.
Она говорила твёрдо, и в её доводах неожиданно обнаруживалась логика.
Как ни странно, они действительно неплохо знали друг друга.
Чонсон понимал Юмию, а она — его.
— ...Тебе правда настолько тяжело?
Вместо ответа он задал ещё один вопрос.
— Да. Иногда мне кажется, что я сейчас лопну от злости. Я люблю его. Правда люблю сильнее всего. Но в Леонхарте есть черты, которые я просто не могу понять. Я знаю, что всё это от доброты. И всё же хочу хотя бы раз заставить его очнуться.
Юмия подняла голову.
Её красные глаза смотрели прямо на Чонсона.
В них были отчаяние, просьба и почти мольба.
Такой Юмию он видел впервые.
«Неужели Леонхарт действительно настолько тяжёлый человек?»
В романе его поступки раздражали множество читателей.
Леонхарт был до нелепости добрым и упрямым праведником — из тех героев, которые доводят читателя до белого каления.
Он придерживался принципа не убивать и почти в любой ситуации пытался оставаться на стороне безусловного добра.
«Я и сам теперь во многом похож на него, но...»
По сравнению с Леонхартом Чонсон не считал себя праведником.
Тот доходил до крайностей.
Сам Чонсон, по крайней мере, умел соотносить идеалы с обстоятельствами.
Встреча с апостолом в прошлые выходные это доказала.
Враг удерживал жизни множества людей как заложников и давил на его совесть. Чонсон сильно поколебался, но не принял ошибочного решения.
Он отказался от требования выгнать леди Изабель и выбрал бой.
В результате погибли десятки невинных людей, но Чонсон всё равно уничтожил апостола.
Леди Изабель была для него важнее нескольких десятков незнакомцев.
«И собственная жизнь — тоже».
Поэтому он сражался.
А что сделал бы на его месте Леонхарт?
Ответ был очевиден.
Он без колебаний выполнил бы первое требование и отправил Изабель прочь.
Затем в одиночку вступил бы в отчаянный бой и из последних сил пытался спасти каждого заложника.
Именно таким человеком был Леонхарт.
— Хан Чонсон... Неужели ты не можешь помочь, даже когда я так прошу? Я правда отплачу. Потом, если тебе что-нибудь понадобится, помогу от чистого сердца.
В её голосе снова прозвучала мольба.
И внезапно Чонсон её понял.
Он тяжело выдохнул и прикрыл глаза.
Даже чрезмерно добрый Леонхарт менялся во второй половине романа.
Именно Юмия заставляла его посмотреть на реальность. Она в отчаянии кричала, что спасти всех невозможно, и в конце концов Леонхарт учился делать выбор.
«Если посмотреть с этой стороны...»
Возможно, нынешняя просьба Юмии была первым шагом к той перемене.
Леонхарту пока не хватало холодной решимости.
Чонсон заколебался.
— Ты можешь пообещать, что только возьмёшь меня за руку?
— Конечно! Если честно, мне самой ужасно не хочется тебя трогать.
— ...Знаешь, это уже немного обидно.
Так ли должен говорить человек, который просит об услуге? Чонсон недоверчиво посмотрел на неё, а Юмия улыбнулась.
Словно уже поняла, что он почти согласился.
— Не хочется — значит не хочется. Тем лучше видно, на какую жертву я иду ради этого плана. Ты свободен завтра? Я бы не стала откладывать.
— Время найду. Хочешь устроить поединок уже завтра?
— Да. Чем скорее Леонхарт усвоит, что любимого человека нужно держать рядом, тем лучше.
Юмия произнесла это холодно и решительно.
После таких слов Чонсон окончательно сдался.
«Ладно. Всего лишь возьмёмся за руки...»
Он не считал это тяжким предательством.
Попросила бы Юмия о чём-нибудь большем, Чонсон отказал бы сразу. Но речь шла только о руке.
«К тому же Леонхарт и Юмия теперь почти мои друзья...»
Между друзьями такой жест не должен был стать катастрофой.
Особенно если он помогал Леонхарту понять важную вещь.
Чонсон и сам не заметил, как начал оправдывать решение, которое ещё недавно считал недопустимым.
Он убеждал себя, что план Юмии пойдёт Леонхарту на пользу.
— Хорошо... Но только это и ничего больше.
Чонсон неловко кивнул.
— Спасибо! Огромное спасибо, Хан Чонсон!
Юмия засияла так, будто над столом взошло солнце. Чонсон постарался не думать о плохом.
«В конце концов, главное — сам поединок».
С этой мыслью было проще.
— Я уже не первый раз тебе помогаю. Когда-нибудь и мне может понадобиться услуга. Тогда без отговорок, договорились?
— Разумеется. Проси что угодно, если это не связано с Леонхартом и не окажется такой же странной затеей.
Юмия улыбнулась и кивнула. Чонсон тоже усмехнулся.
Каким-то образом они заключили настоящий союз.